…Он их ищет по всей стране, своих подранков. Прежде всего — в детских домах. Выступая в разных городах с концертами, непременно отыщет детский дом или интернат. Мне рассказывали многие молодые люди, как для них самих общение с Юрой, его песни стали толчком, повернувшим их к этим ребятам.
…Приходите в детский дом. Ничего не приносите. Глаз веселых не просите… Там по гулким коридорам Беззаботно и легко Бродит смех на грани плача Перед снами ни о ком…
— Сначала по запаху, по плесени на стенах, по взглядам и походке пытаюсь понять: что правит в этом доме — культ силы? культ кухни? Если бьют — ищу тех, кого бьют. Тех, кто не может выжить. А если там хорошо — могу уехать, не взяв никого.
Кроме детдомовских, большинство ребят в экспедиции тоже — «неблагополучные» (впрочем, благополучных детей ведь уже, считай, не осталось).
Из писем Устинова:
«Не о воспитании уже думать бы, — о реконструкции личности как таковой. А это — реконструкция условий, в которых она находится».
Восстановление оборванных связей, сотрудничества человека с природой — одно из главных условий этой «реконструкции» в его системе. Его проект, который, я верю, когда-нибудь все же будет построен здесь, в горах, называется Центр восстановления и развития личности (ЦВиРЛ). Очень точное название тому, чему он посвятил всю свою жизнь.
…Среди ста детей из разных городов от Владивостока до Кавказа большинство в горах — впервые. А есть среди них и семилетние, и даже шестилетки. Но во всех лагерях — аккуратные палатки, специальные хранилища для инструментов, продуктов, сухой одежды, «сушилки», аптечки, кухни, кое-где — даже огород свой разбит, грядки с зеленью. И все чистится, варится, сушится в срок и на всех, никаких экзаменов и зачетов ребята перед экспедицией не сдают. Просто очень быстро даже малыши начинают понимать, что выжить здесь можно только своей головой и руками: ни мамы, ни папы, ни учителя с инструкциями…
Туристский опыт, — объяснил Юра, — вообще понятие условное, в книжках он кое-где есть кусочками. Но здесь другая установка: не «делай так и так», а — «думай».
Работать никого не заставляют, не принуждают, не «назначают». Необходимость работы вырастает из целесообразности самого общинного уклада жизни, из 
духа самой общинности, начисто утерянной и девальвированной в нашей жизни (в том числе — под тяжестью «теории и практики коммунистического воспитания») настолько, что все мы уже утратили это естественное, особенно для России, свойство человека. Как же теперь трудно в детях эту «общинность» возрождать, освобождать из-под завалов, какой тут особый такт нужен и терпение!
…Кто-то легко и сразу включается в общую работу, кому-то необходимо время, чтобы оглядеться, «проснуться», понять. Ничего, его подождут — как бы даже не замечая, что он «сачкует». И на ежевечерних разборах дня (это что-то вроде коммунарских «огоньков») я ни разу не слышала, чтобы кого-то стыдили за леность, за то, что «вот у нас принято работать, а он…». Каждый волен выбирать сам, без понуканий и давления. Но зато каждый и просвечен десятками глаз своих же ровесников. Вечером у костра — самое главное: разбор дня. По кругу — друг о друге, о себе…
«Разбор — это та же разведка, — говорит Юра. — Я его каждый раз страшно боюсь. Я его даже боюсь больше, чем разведки».
Нет тут, понимаете, никаких «режимных» моментов, «режимной» дисциплины.
Тут, наоборот, — как бы это сказать? — идут навстречу всем пожеланиям. Не хочешь вставать на зарядку? Пожалуйста, отдохни до обеда. Что хочешь делай, но только уговор: не работай. Все честно? Ведь зарядка здесь не для «галочки», на ней нужно себя в форму привести для нелегкой, подчас изнурительной работы на тропе ли, в лагере, или в составе «челноков», «грузовичков» — групп по доставке тяжелых грузов. Никто на тебя косо не смотрит, никто не отвернется, просто все уйдут работать, а ты — отдыхай. Но как-то так получается, что все выходят на зарядку, хотя нет ни отрывистых сигналов горна, ни оглушительных рифмованных речёвок.
Будят здесь мягко, ласково, негромко:
«Сегодня пятнадцатое июля. Дежурные уже приготовили завтрак»,
— негромкий голос Жанны, начальницы лагеря, звучит свежо, неторопливо и так празднично, будто она всех из палаток зовет на какое-то удивительное пиршество, которое невозможно проспать: зовет в новый день. Будить детей — тоже искусство.
Из заповедей Устинова:
каждого из них по утрам будят по-разному; не умеешь будить — дольше спи.
Не хочешь работать? Не надо! Для таких ребят организуется (как, например, было при мне) «очень хороший пионерский лагерь». Выбирается самое роскошное место — в тот раз на той же поляне, где был наш обычный, то есть, как здесь называют, «рабочий» лагерь. Ребята устанавливают палатки, мастерят мачту, качели, игровую площадку. Ну и, конечно, воспитатели, старшая пионервожатая, начальник, повара — кормят, поят, моют посуду, развлекают «пионеров», водят их на экскурсии, пересчитывают, укладывают спать, убираются в палатке. Единственное условие — они ведь сами этого хотели! — не работать. Ничего не делать своими руками. А вокруг своим ходом идет обычная деловая жизнь рабочего лагеря.
В тот день начальники лагерей (ребята по 17, 18 или 20 лет) никак не могли сообщить по связи точное количество своих «пионеров». С утра, например, на «базовом» (то есть первом по счету лагере, куда из долины доставили продукты, инструменты) было пять желающих. Юра, прижав трубку к уху, одобрительно хмыкает: «Ну, правда, дети отдыхать должны, на фиг им тропа нужна». Через час — осталось всего трое.
— Но ты им объяснила, что это очень хороший пионерский лагерь? — озабоченно спрашивает он Раю, начальницу «базового». — Ладно, кто там у нас пионеры?
— Пионер Альберт, пионерка Дарья, пионер Петя…
— Вообще, — тут же корректирует себя Юра, — что это мы все о пионерах говорим?.. Пионеры — хорошие ребята.
— Так мы тоже ведь не о плохих… — в свою очередь уточняет Рая
Никакого во всем этом «педагогического коварства», никаких «сговоров» взрослых нет — тем более, что вся связь в лагерях идет открыто, в лагерях слышно, о чем говорят между собой по связи старшие. И вполне понятны их заботы: о прохождении «челноков», о грозах и ливнях, о болячках и продуктах. В конце дня, после разборов, совсем коротко, буквально телеграфным стилем между старшими в лагерях идет по связи обмен информацией — о каждом. Это у них называется «кто» и «как». Например, «Дарья?» — «Конфликт с миром. Метала молнии. Выясняю, кто пострадал».
Этакий своеобразный «педсовет» по рации высоко в горах. …Утром мачта готова, и ограда, и качели. И все — впустую?
— Алло, седьмой! Базовый на связи. У меня пионеры отказались идти в лагерь. Спрашивают, можно ли там хотя бы дрова пособирать? Узнав у меня, что нет, пошли собирать дрова.
(Юра объясняет мне: «Может и не оказаться кандидатов. Потом опять появятся…»)
Все-таки на следующий день «заезд» из трех отдыхающих состоялся. Спустились в лагерь подчеркнуто независимые, изо всех сил размахивая самодельными саблями, на головы нацепив какие-то каски. К вечеру подняли свой пиратский флаг… Но как-то все вокруг, да и я сама в том числе, сразу забыли о них —
краем глаза видела, как «воспитатели» — две спокойные, милые девушки из Владивостока — улыбчиво, но настойчиво их пересчитывали, вели на прогулку, на купание и т.д.
Итог каждый раз непредсказуем. Чаще всего, ребята очень быстро «просыпаются» и просятся ко всем работать.
Лагеря шагают через хребты и долины вперед и вперед. Каждый лагерь создает свой участок общей тропы и, завершив его, переходит на следующий этап. И в этом простом, вроде бы, замысле — своя философия педагогики, жизни.Именно расстояние, «разрыв» между лагерями рождает их «связку», образуя между ними, как Юра говорит, «поле натяжения» — морального, нравственного.
(продолжение следует. Выделение в тексте было сделано Максимом года два назад).