Силовая власть, расползаясь фракталом на почве низменных инстинктов, проявляет себя не только на государственном уровне, но и в отдельных отраслях (в педагогике – это возвращение «педагогики требования»), в медицине (жесткая реакция на обострившееся заболевание вместо профилактики и ранней диагностики), так и в микрогруппах – от культа силы в песочнице до культа силы в семье. Проходит полтора десятилетия, и уже везде, в большом и малом господствует «не хочешь – заставим», а надо бы, чтобы захотели, а если уж не хотят – значит это надуманное, самой природе противное, или преждевременное, не разъясненное.
Пионерским строем маршировать в церковь – это был бы апофеоз, но вектор направлен именно к нему. Природа, в том числе социальная, будет сопротивляться каждой своей живой клеткой, а уже сообществами здоровых клеток, вроде нейронов, – обязательно.
Пока что нас ждет участь Аральского моря: его никто директивно высохнуть не заставлял, но ему пришлось это сделать для волевых бездушных дураков.
«Петька: Василий Иваныч! Слыхали – Гольфстрим замерз!
Чапаев: Сколько раз говорил, – евреев в караул не ставить!»
(Из анекдота начала 70х)
Диктатура пролетариата никуда не девалась и продолжает делать свое дело, мимикрируя то под госорганы, то под кургинянско-делягинские институты и народные движения пролетарских интеллектуалов. Шварц Бертольд, папаша Гильотен и психиатр Снежневский отдыхают в сторонке, отвергнутые классовой ненавистью. «Заставлялам» интеллектуалы нужны только как прислуга, – они сами с усами.
Все больше Тропа занималась выживанием в виде эдакого заповедника шестидесятнических идей, но и этот микроскопический заповедник был загажен и разграблен «заставлялами» в начале 2000-х годов. Живя всю жизнь на виду, как в аквариуме, я не мог претендовать на то, что мне, как всем нормальным людям, подкинут наркотики или патроны какого-нибудь калибра, – никто бы не поверил. Тут и подоспела волна «народной ненависти» к извращенцам, в нее меня и кинули, поймав точку скольжения.
В то же время «заставлял» («те, которые велят») очень бесит, что свои идеи поставить «на волну» они не могут. Явление, на 180° противоположное «эффекту домино» запустить не могут. Коммунарская волна 60х привела их в ужас своей непонятностью, о вреде государству там речи не было. Они боялись самого явления – как это горстка неподконтрольных людей может породить такие тектонические изменения социума? Они боялись этого и в <...>.
У силовой власти вполне достаточно силы, чтобы не иметь ума.
Написал ночью на ощупь, так и оставлю. Утром – согласен. <...>.
<...> масштабе СССР и в масштабе пионерского звена или комсомольской ячейки сельской школы. И боялись они не столько самой волны, сколько своей неспособности запустить что-либо подобное.
Волновые и фрактальные бегущие процессы в социальной среде мало изучены и теперь, поэтому проще подавлять их источники, нежели пытаться сотрудничать с ними.
Такой подход – тоже в русле силовой власти: сила есть – ума не надо, хитрость выручит.
А она их не выручит, хотя бы потому, что бесхитростные дети, – достойная смена человечеству, обхитрившему себя самого.
«Нужно что-то среднее,
Да где ж его взять?»
(Б. Окуджава)
Когда люди создадут Музей обломков самовластья, на этих обломках можно будет прочесть много известных нынче имен, там эти имена и останутся.