<.....>…в 70х годах, после которого я получил должность (и ставку) генерального директора ЦВИРЛ — Центра восстановления и развития личности — станцию парного варианта Тропы (1987). Нижний Тагил встретил низкими темно-синими облаками, из-под которых проглядывало жесткое красноватое солнце. Присмотревшись, я понял, что облака образуются огромными — до неба — трубами какого-то предприятия внушительных размеров. Два детских дома, в которые я прилетел искать ребят, расположились впритык друг к другу, и несколько десятков ребятишек в большом, сводном дворе, разделенном хилой металлической конструкцией, сидели и качались.
? «Качалкиных», которые в положении сидя безостановочно качаются взад-вперед, я уже знал по своему интернату. Первым «качалкиным» был Костик, которого мы забрали в свой интернат из другого, жуткого своей явью, карцером в подвале, безысходностью и непрерывным битьем.
В ночное дежурство в родном инкубаторе я выходил раз в неделю. Дежурил и через пару дней после приезда новеньких. Бесшумно, как всегда, вступил в коридор со спальнями и сразу услышал странный звук в одной из них. Пошел на звук, вошел в спальную, там человек двадцать пять. Новенький мальчик Костик ритмично мотает головой, стучит ею по железной обечайке кровати. Я обомлел, первая внятная мысль обозначила эпилепсию. Эпилептические припадки я видел, но здесь что-то другое.
«Что ты, малыш?» — сказал я и взял его голову в руки.
Он не открывая глаз попытался преодолеть мои руки и продолжить движение.
«Костик!» — позвал я и легонько встряхнул его голову в своих руках.
Он открыл глаза и я понял, что он продолжает спать.
Потрясенный, я ринулся со второго этажа на первый, где дежурила у входа в интернат наша общая любимица нянечка тетя Граня.
— Тетя Граня, — зашептал я. — Там у пацана голова мотается, что это?
— Как мотается? — спокойно спросила тетя Граня.
Я показал, как. И добавил:
— Он головой стучит по железяке.
— А ты сядь рядом, Юра, и возьми его голову в руки и задом своим кровать-то покачай.
— Как это? — удивился я.
Мне был 21 год (1967)
— Как люльку качают. Новенький, небось, стучит?
— Да. Костик.
— Не бойся, Юра. Во время войны все они стучали головами во сне и метались. Это ему ласки не хватает. С ним играть надо, обнимать таких надо. Каждый день. Ты пойди, обними его.
Я поднялся на второй, вошел в спальню и взял Костика на руки. И обнял. Он задышал спокойно и через несколько секунд спросил:
— Юр?
— Да, это я, Костик. Тебе что-то приснилось.
— А мы где? — спросил Костик. — В (он назвал номер своего бывшего интерната)?
— Нет, Костя. Мы у меня в шестом.
— Уф, — сказал Костик. — Я не спал.
— Тогда спи? — спросил я.
— Ты не уйдешь? — спросил он.
— Не уйду, — сказал я.
Костик заснул у меня на руках. Убедившись, что он спит спокойно, я осторожно положил его в постель и пошел к тете Гране пить чай. Время было к четырем утра. Потом опять к нему. Он спал спокойно.
Неделю я укладывал его так, чтобы он засыпал у меня на руках. Через неделю он уже не «стучал», спал легко, уголки рта стали подниматься вверх, лицо расправлялось.
Мне показалось, что тагильских ребят на двух площадках человек шестьдесят. И все качаются. В приемной семье оставалось два места, я не мог взять всех, а очень хотелось. Подошел к одному из них и спросил:
— Солнце светит, ветер дует?
— Да, — сказал он, не переставая качаться.
— Ветер где? — спросил я.
— Тут, — показал он на грудь.
— Ты хочешь идти, бежать или лететь? — спросил я.
— Лететь, — сказал он, перестал качаться и посмотрел на меня очень внятно.
— Полетишь со мной? — спросил я.
— Да, — сказал он и встал.
Второго нашли быстро, это был его друг, тщедушный и большеглазый, с фингалом под глазом.
— Спроси, хочет ли он с нами полететь за грибами, — попросил я своего первого «крестника».
Я никогда не обманываю, поэтому мы сразу отправились в лес за грибами, когда прибыли к месту назначения.
Большего сделать для Нижнего Тагила я не смог. Забрал двух «качалкиных» в хорошее место. Но вернуться хотелось всегда. Я должен был туда вернуться, но жизни на это не хватило. Не может быть дома, где сотни детей и не может быть двух таких домов, сопряженных на одной территории.
Нет, больше никто не просился с нами, все смотрели сквозь нас, мимо нас, и качались, качались, качались.
Раскачка — способ умерить массивную сенсорную депривацию на фоне гиподинамии. Встречается у интернированных и перенесших психологические потрясения детей и у заключенных, находящихся в неволе больше двух-трех лет («крытка»). То есть, когда укачиваешь сам себя. Наверное, Нижний Тагил очень хороший город, но при этом двузначном имени перед глазами и в груди сразу возникает шесть десятков качающихся ребятишек и низкое солнце сквозь пелену трубного дыма.