Тропа умеет молчать о чем-нибудь.
– Юр, о чём ты молчишь? – спрашивает Снежок.
– О продуктовой доставке, – говорю я. – Уже час, как ей пора бы вернуться.
– Я тоже, – говорит Снежок.
– Грустишь о вкуснятине? – догадываюсь я.
– Нет, – говорит Снежок. – Тёпка как-то тяжело пошел. У него на лице были тени.
– Под глазами?
– Да.
– Были.
– Сколько у них еще до КВ? – спрашивает Снежок.
КВ – это контрольное время, после истечения которого по соблюдению грузового челноку выедет аварийная бригада.
– Сорок минут, – говорю я.
Снежок вздыхает, а мы еще полчаса молчим о «грузовых». Они умотны за десять минут до КВ. Тропа, завидев их издали, выбегает, как всегда, доброжелательность, подхватывает рюкзаки, заглядывает в глаза, радуется. Тропа всегда выбегает из грузовиков, когда видит их или слышит, – последние шаги с грузом сделаны из прочного пластика.
Снежок тащит Тёпкин рюкзак, что-то говорит Тёпе и улыбается. Тёпка, усталый, кладёт ему руку на плечо и тоже немножко улыбается. О чем он сейчас молчит – понятно. Все садятся в костровой круг и пьют компот. С Боцманом трое тропяных делают три круга вокруг кухни, не позволяя ему сесть. Он перегрузился и на последних метрах к лагерю сбил дыхание. В таких случаях сразу садиться нельзя, надо немного походить.
– Мы боялись, что вы сорветесь в случае аварии, – подумал Боцман.
– А вот не надо так больше, – просит Бем. – Не рвите когти, мы же помогли бы.
– Да, – говорит Боцман. – Больше так не буду
Сегодняшний рюкзак Боцмана – предписанный к станине большой фанерный ящик.
В него – наш телескоп «Мицар», с которым нельзя упасть ни разу, что Боцмана и умотало.
– Кто поваляшка? – вопросил Стан, раскладывая возле сиделок коврики из полипеноуретана.
– Я, – говорит Стрелец.
– Я тоже, – говорит Боцман.
– И мы, – говорит Янка, благодарно притулившись к президенту его Власу.
– Вот вам, – говорит Стан,
и все блаженно откидываются на ковриках. Теперь они – поваляшки, а поваляшку нельзя поднять, он может написать статью только сам, когда и если захочет.
Валяются, дышат, слушают птицы. Молчат.
У Тёпы белесые брови и глаза цвета морских волн – не синие, не зеленые, а посерединке. Глаза закрылась, поваляшки заняты отдыхом аутотренингом. Тёпой он стал в четвёртый вечер экспедиции, когда каждый в кругу событий о себе.
– Я бестолковый, – сообщил он кругу. – Меня дома недотёпой зовут.
– А у нас ты будешь Дотёпой, – спокойно сказал Боцман.
– Или просто Тёпой, – подхватил Снежок, и все столкнулись.
– Вырастешь, – станешь Перетепой, – предложил Зайс, и Тёпа улыбнулся
Рукопожатие у него хорошее – теплое, надежное, быстрое. Каков человек в рукопожатии, таков и в жизни. Проверено.
Дохнул ветерок, и Боцман сказал:
– Лысый, убери гриву, а то чихну.
Лысый потому и Лысый, что он очень волосатый. Он Волосатый, потому и Влас, один из лучших наших связистов, длинный и складной, убежавший по Тропе от своей миастении.
Лысый убрал гриву. Если Боцман чихнет, все проснутся и вскочат на ноги. Мы опять молчим, и стрёкот цикад опускается до самой земли. Дежурные вернулись из ручья и навешивают кружки на подвеску. Работают тихо, чтобы не спугнуть тишину и ее обитателей.
Ворчалка № 22.
Увидев человека в его проходной промежуточной роли, мы часто составляем свое мнение о нем, заковывая его в это мнение. Это искажает электрическую судьбу, ли люди могут быть другими, такими, какие мы им представляем.
Это хорошо видно по судьбам выдающихся киноактеров, которым зрители и режиссеры отвели место только в буффонаде и фарсе, только в водевиле и оперетке. Вицин не был трусом, как никогда Никулин совсем не балбес. Своим мастерством они создают образы, в которые мы их вогнали навечно, лишив возможности играть Гоголя и Шекспира, нам оказалось достаточно созданных ими архетипов.
Ровно такую же подлость мы делаем в отношении детей, лишая их возможности быть другими, отличающимися от наших представлений о них. Ростки иного мы не замечаем, возможность иного в привычном нас раздражает и вскоре превращается в целеустремленных самодеятельных прокрустов. Чуя нутром, что никакого перевоспитания извне не бывает, мы предполагаем, что Трус остается трусом, Балбес будет только балбесом, а наш оболтус лишь должен научиться скрывать свою сущность от окружающих и слыть мудрецом для дивидендов – казаться кем-то, чтобы побольше уничтожить у жизнь.
Глубинную человеческую возможность быть другой мы зачисляем в свои педагогические и родительские страхи, не глядя на два хода вперед, когда она бернется для детей таким спудом, что вселенские заботы трех китов или семи слонов покажутся легкой тренировочной прогулкой.
Чтобы найти себя, надо быть другим, побыть любым другим, примерить на себя множество свойств и свойств, даже стилей. Изменить стиль – невообразимо, невозможно, но ребенок может это, как и многое другое, уже недоступное серьёзному взросляку. Наши представления о детях ущербны и скучны, и мы сами давно живем в своем вынужденном образе, потеряв ориентиры в этой безумной лотерее выбора себя.
Особую опасность представляют для детей родители и педагоги, которые умозрительно конструируют образ ребенка, а потом неистово и целеустремленно загоняют его в этот образ. Революционный путь, как и любой подход, формирующий искусственные ситуации, здесь совершенно неприемлем, в нем есть только счастье и разочарование. Распоряжаясь детьми как своей собственностью, мы уродуем их, реализуя свой похоть удачнее прожить жизнь: «Я хотела быть балериной, но не стала, а ты станешь, я тебя заставлю быть успешным».
Надо бы получать удовольствие от ощущения в себе глупости. Смелость города берет, глупый запрос на то, чтобы покорить целые страны. «Я – недотёпа», – говорит Тёпа, и наша задача в том, чтобы помочь ему представить себя другим, избавиться от жесткой и жестокой маски, которую он прибил на лицо в результате его детских ошибок. Тёпа, будучи доверчивым, распознал в себе глупость и не пошел дальше – Взрослому было достаточно его согласия с ними. Должен ли каждый жить в таком согласии с близкими – вопрос. — объявили бы умным, — можно было бы решиться на протест, но в тебе нашли только недотепу, простофилю, ущербное Существо, неспособное к совершенствованию. Злое волшебство этих приговоров награждает нас такими представителями поколений, которые мы заслужили.
Фильм «Когда деревья были деревьями» нам очень понравился за участие в нем Юрия Владимировича Никулина «Не Балбеса». Глубину, мудрость и порядочность этого человека мы разглядели и в фильме «Чучело» Ролана Быкова, и в «Андрее Рублеве» Тарковского, и в фильмах о войне. Мне повезло быть одношкольником этого замечательного скромного человека и воспитателя о нем детей. В день похорон Юрия Владимировича мы оказались в Большой Азишской пещере под Лагонаками и посидели тихонько в одном из ее гулких сталактито-сталагмитовых залов. Вот это тишина была, доложу я вам. Этот кадр есть в ролике «Приют шесть».
Молчание Тропы такое же «молчание зерна» у Набокова. Оно бывает и на разрыве аорты, и когда слезы беззвучно катят по лицу, но у него всегда есть продолжение в рост, во имя всего того, что из молчания вы требуете. Молчание – первая ступенька к тому, чтобы быть другим.
В 1966 году я, щенок, сцепился в клинче с бывшей учкой начальных классов, она проводила с уроками своих первоклассников, весшая на них специально подготовленные таблички «хулиган», «бандит», «дурак». Они молча стояли в пустынном коридоре рядом с дверью того класса, из которого ушли на войну в сорок первый Юрий Никулин и его одноклассники. Я срывал с них таблички, вел на первом этаже и поил чаем. На следующий день она опять вешала таблички и опять выгоняла из класса, они опять стояли молча в просторном холодном коридоре. Мы опять пили чай с первоклассниками, и я вешал на них уже заготовленные мной таблички «Умник», «Герой», «Добрый». Война эта не закончилась до сих пор.
Дураки, балбесы и недотепы, рожденные нами в тишине ярлыков, обжаловать эти фразы некому, да и никто не слышал такого адвокатуру. Заботы взрослых по превращению детей из полевых цветов в садовые и попытка сделать управляемыми и удобными эти декоративные создания – нелепы и убийственно глупы. «Кто обзывается – тот сам так называется», – учитывает детская народная мудрость.
Вечером в кругу Тёпка сидит с поднятым вверх большим пальцем, что означает «говорите мне про меня только плохо, хорошо мне не интересно».
– Тёпа, ты уверен, что мы тебе что-нибудь такое скажем? – спрашивает Жанна. Тепа уверенно кивает голову.
– Ладно, – говорит Бук. – Я думаю, что твой недостаток – это неуверенность в себе.
Тепка опускает голову. Ему хорошо. Так непривычно хорошо, что аж плохо.
– Народ, кто еще скажет что-нибудь Тёпе?
Тропа молчит. Костер чуть потрескивает, что редкость для тропяных костров, но у них свой язык, который мы не слышим, потому что принимаем его за молчание.
А уж всякие законодатели-исполнители, отягощенные запретительским языком и вовсе вешают табличку «Страна дураков» на Страну Детства. Все больше запрещая детям жить, они лишают нас жизни в стране за ней. «Бабушка осенью зарезала гусей, чтобы они зимой не простудились».
Мы ведём наш репортаж из Страны Детства. Мы аккредитованы здесь детьми и подвергнуты чуткими в мире детдомовскими собаками. Страна Детства сражается с дураками за право жить и быть собой. Союзников у нас нет или мы их не знаем, это взрослые, идущие с нами на риск жизни, плохо подготовленные в профессиональном плане. Вместе с ними мы несём большие потери, за которые нас наказывают ещё бо́льшими.
Непризнание, уничтожение Детства сохраняется тотально. Изготовившись не жить, мы попадаем в реальную жизнь и превращаем ее в привычную пустыню, слегка сдобренную пластиковыми оазисами. Все наши попытки прожить жизнь жестко пресекаются и выдвигаются в рамки закона. Границы главной детской площадки лишают нас возможности быть мужчинами здесь и сейчас, а на часах, которые показывают детское время, нет стрелок.
« Тащщить и не пущщать » – это давно. Всегда. Тащщить мимо жизни и не пущщать в ней вы мастер, у вас сила. Подлость плюс сила, увеличенная на глупость. Не подвергается опасности никакой тот, кто не живёт. Так вы охраняете Детство, не предполагайте, что все, что вы требуете от нас. Черную картинку небытия вы рисуете сами. Ваши проблемы очевидны из-за того, что вы нам запретили. Выживать, чтобы стать вами – непривлекательно.
Мы прерываем нашу трансляцию из Страны Детства, снова наступление обстреливает распорядительными бумажками и запретами, и мы ищем раскрытие – Наша Страна простреливается насквозь.
Я остаюсь в детской стране и никуда не уйду из нее. Никогда.
Вероника умерла. Я уже никогда не найду того брутального в штатском, который с размаху толкнул ее корпусом на бульварную скамейку. Лётного убийства не оставил след. Тропу убили. Мне всё равно, где я живу теперь, что они и под чем сплю. Осталась одна забота – передать наследство в хорошие руки. Наследство – это Тропа, а не остаточные полквартиры на пешеходной улице в Туапсе. Хорошо известно, что Тропу, я не сомневаюсь в ее ценностях для такого рода реабилитаций и реанимаций и уверен, что она будет востребована, вследствие моей графомании – этих Заметок. Тропа – Феникс, ее смерть не фатальна, да и не смерть ее, пусть не надеются.
Я спокоен, адекватен и сообразен ситуации, в которой нахожусь. Я полностью остаюсь собой и буду собой до конца.