– Юрк, ты мне как родной, – шепчет мне в ухо Тополёк, сидя на мне верхом, как на бревне.
– Нормально, – говорю я голосом Кота Леопольда. – А ты мне – не «как».
– Совсем никак? – печалится Тополь.
– Не «как», а родной, – нравоучительно говорю я. – Подвинься на пять сантиметров, а то грудную клетку мне проломишь своим костлявым задом.
Тополь подвигается, и мне вовсе легче дышать. Он детдомовский, у него никого нет, кроме меня. У меня тоже нет больше никакого Тополя, кроме него. Так и живем вдвоём в целом мире.
– У меня фамилия такая… про тебя, – не унимается Тополь. Фамилия у него ласковая – Юрочкин. Тополей в мире много, но Юрочкин среди них – один.
– Ты куда вчера вечером шлялся, оболтус? – грозно спрашиваю я. – Тебя не было минут двадцать.
Тополь сглатывает, вытягивает шею и спрашивает:
– Сказать?
– Не-а, – отвечаю я. – Ты подумай, я пойму.
Ушастик чистит морковку возле кухни и причмокивает. Весь народ, кроме нас, идет комбайном по вчерашней трассировке, вернутся к обеду.
– Я на родник пошел, – говорит Тополёк и замолкает. Ушастик нас не слышит, все на свете морковные мечты оживают в его подвижных губах.
– Потом три шага в сторону сделал, – говорит Тополёк и снова замолкает. Я жду.
– А там корни у дерева такие… во мху, видел?
Я киваю.
– А в корнях отверстие такое… Оно паутинкой закрыто, будто стёклышком. А на паутинке бусинка белая такая.
Тополь опять наклоняется к моему уху и шепчет:
– И я подумал, я прям уверен… Что там мамка…
Он вздохнул и откуда-то из глубокой глубины добавил:
– Моя…
Меня тряхнуло, и я сел, успев приземлить Тополя рядом, точно и мягко. Ушастик перестал жевать воздушную морковку и уставился на нас, а я понял, что мне предстоит стать третьим в этой тополиной истории.
– Будешь к ней ходить? – спрашиваю я тихо.
– Ну… если можно.
– Конечно можно. Я сегодня назначу тебя Смотрителем Родника.
– Во как, – радуется Тополь. – Я заодно буду и туда заходить.
Я обнимаю его за плечи:
– Заодно – на родник будешь заходить, – говорю я.
Тополь понимает и утыкается носом в мою штормовку.
Вечером говорю на круге:
– Я назначаю Тополёнка Смотрителем родника. Кто против – скажи.
– Это как? – спрашивает Чушка.
– Чаще всего молча, – говорю я. – Там должно быть чисто, и вообще…
– А это сменная должность? – спрашивает Чушка.
– Нет, – говорю я. – Постоянная. Это «о́ло».[1]
– А когда ходить? – спрашивает Чушка.
– Когда будет свободных двадцать минут, – говорю я. – Может, и меня когда-нибудь возьмет.
Тополь вскидывает на меня глаза. Ему радостно, мне – тепло. Так и живём вдвоём во всём мире.
Нет, теперь уже втроём. Паутинка, белая бусинка, мамка. Все – родные. Одна сплошная родня.
«о́ло», или, по-тропяному, «о́лло», – что-то личное, ни для кого, кроме обладателя, неприкосновенное, не требующее объяснений, не терпящее вопросов.