Были дни, когда Тропа говорила с утра до вечера с грузинским акцентом. Или с армянским, финским, прибалтийским. Это была игра, уговор. Популярны были дни с одесским акцентом и с кандибобским. Кандибобом называлась вымышленная незнакомая страна, иногда целая планета. Я всего лишь сообщаю об этом, поскольку передать в письменном тексте акценты и фонетические особенности не умею.
Любой мог объявить с утра, что он сегодня с Кандибоба, Марса или заснеженных прерий Полинезии.
– Нашего бога зовут Бог Надо, – вещал Полкан с неземным акцентом. – А нашего дьявола зовут Хочу, – добавлял Полкан и величественно удалялся на Поле Чудес.
Возможность быть не только другим, но и не отсюда – мощная Игра, приносящая уйму компенсаторных находок и часто доставляющая эстетическое наслаждение. В ней – отражения самого главного, важного, значимого. Она приносит множество открытий, которые привычно не видны «отсюда».
– Сегодня те, кто захочет, могут быть инопланетянами на время поездки в трамвае (6 остановок). Но только в трамвае и только на время поездки. Ступив на землю, ты снова становишься земным жителем.
Игра происходит в городе, мы учимся диагностировать социум. После игры делимся впечатлениями.
– Я понял, что трамвай дышит, – говорит Конь. У него выдох тяжелый. А вдыхает легко.
– Все люди такие едут… как будто они в масках, – говорит Наташка. – У них как бы маски говорят: «Не подходи ко мне!».
Серенький наблюдал прохожих:
– Как мухи на повидле. Они везде налипшие, где что-то есть.
Костик сказал, что город танцует.
– Это как? – удивился я.
– Каждая улица в своем ритме. И этот… перекресток.
– Я был трамваем, – говорит Дель. – Мне рельсы под ноги ложились, и я их чувствовал ногами.
– Очень много красных шапочек, – говорит Артемон. Как на мухоморе.
– На всех часах, которые проезжали, разное время. Какое же у них время – я не понял.
– Я боялся, что собака попадет под трамвай, и телепал ей, чтобы она не перебегала.
– На моей планете трамваев нет. Я рад, что побывал на Земле и прокатился на трамвае. Рельсы сами тебя ведут, но с них не свернешь куда хочешь.
– Очень красивые верха у домов. Я их раньше не видел.
– На Земле люди устали от слякоти. Они могут посушиться от нее только в трамвае.
– На Земле очень культурные нищие. Они обходят детей, ничего у них не просят и не говорят плохих слов.
– Люди ругают свою власть, но кого ругать в ней из людей – не знают.
– Самый приятный запах в трамвае у них, это когда кто-то везет горячий хлеб.
– В городах у них много всякого мусора. Мы, пожалуй, прилетим к ним и как следует приберёмся.
– На крыше старого дома из кирпичей есть маленькие ворота, там, наверное, висел колокол и было очень красиво.
– Я увидел, что у них бабушки очень красивые.
Парис нарисовал пивнушку с надписью «Пиво», ряд уходящих в перспективу таких же пивнушек, трамвай с рельсами и много стрелок, поясняющих по какому маршруту кислая вонь этих пивнушек попадает внутрь трамвая и преследует его. Трамвай на рисунке был красным, всё остальное – чёрное. На
рисовальном столе всегда есть все цвета. Красный цвет у Париса – хроматический, чистый. Тревожное сочетание. Он внутри какого-то конфликта, который я проглядел. Привет Люшеру. И поклон за множество мыслей, которые он пробудил.
(Нынче цветовые наборы к тесту Люшера некорректны, а его компьютерный вариант вообще зависит от цветовой настройки монитора и его типа – в ЖК-мониторах напрочь нет черного цвета, да и остальные цвета «гуляют», и это уже не игра в акценты, а настоящие искажения. К тому же, на цифровом изображении, как и на цифровом звуке, слишком много цифровой пыли. Люблю расчищать изображение и звук от пыли. Помогает навык реставрации икон, полученный в начале 80-х).
Акцентуированные личности, напрочь поглощенные своими акцентами, вьются возле Тропы, но сущность их легковесная, случайная, они не мешают 
движению. Среди них и кровососущие москиты, и моськи, облаивающие слонов, и неистовые ковыряльщики изюма из чужих булок, но большинство – просто греется, облизывается и едет на нас, как рыбки-прилипалы. Все они – взрослые, которым не хватает мужества сделать что-нибудь своё. Они временно прикидываются детьми и лезут поверх настоящих детей к тропяному солнышку, требуют своего равноправия с детьми и возмущаются тем, что я их как детей не воспринимаю. Некоторые – скользкие, как сливы в сиропе и такие же липкие. Я сторонюсь их, но они все равно пролезают внутрь и победно шагают в общем тропяном строю, изображая детские лица и детский шаг. Кто-то обделил их содержанием и качеством жизни, но скорее всего, это сделали они сами. Эти молодящиеся прижизненные мертвецы-паразиты бывают ядовиты и мстительны, злопамятны и всяко извращены. Я пропалываю их все время, но они снова появляются, мимикрируют, наживаются на тропяной толерантности и – сосут, сосут, сосут.
Для москитов не жалко крови, у нас ее много, но дело в другом – оно чешется и болит.
– Значит, с ними ты хороший, а я никакого внимания не достойна?! – кухонно скандалит со мной давняя знакомая, казавшаяся мне умницей. – Ты меня зачем приглашал сюда?! Тарелки мыть?!
Я думал, что ей будет интересно, она так страстно рассуждала о внутреннем мире ребенка, что я проникся к ней глубокой симпатией.
Собаке трудно менять отношение к человеку, даже если он стал кидать в неё камнями. Я Собака, и мне это тоже трудно, я не умею менять.
– Да, – говорю я. – тарелки мыть. У тебя это пока получается лучше всего.
– Они у тебя, значит, ангелы, а я ваша прислуга?!!
– Прислуга здесь я, – говорю я. – Но – не твоя. На какое число тебе взять обратный билет?
На вокзале она спрашивает:
– Неужели то, что о тебе говорят некоторые, правда?
– Конечно, – говорю я. – Я действительно люблю детей.
Она кусает губу, вздергивает лицо вверх и идет в вагон. Я машу рукой. Пошла торпеда по имени «Бумеранг», не первая, не последняя.
Её муж остается на Тропе еще несколько дней, но потом, затосковав, уезжает. Мы сердечно прощаемся, – последний раз в жизни.
Дети всегда сами моют тарелки, миски, ложки. За себя и за взрослых. Это была фигура речи, чтобы поставить меня перед выбором – кому служить в этой жизни. Я Собака, выбора не меняю. Взрослый мир с каждым годом нравился мне всё меньше. Я стал всего лишь тем, который поёт песенки. Потом и это рассосалось, и мы со взрослым миром окончательно расстались ко взаимному удовольствию.
Я жил среди обезьян в 1974 году и жил среди взрослых людей позже. Они очень похожи. Дети человечнее, с ними интересней и светлей. Им со мной тоже, как я догадываюсь, неплохо.
Через пару лет после вокзального прощания в Туапсе мне позвонила наша общая знакомая.
– Ты знаешь что она про тебя говорит?!
– Конечно знаю. Она все видела.
– Нет! Она говорит, что сама не видела, но что ей говорили люди, которым она верит! И с такими подробностями, которые невозможно придумать!
Потом вдруг появился интернет, и за подробностями ходить нужда отпала – они сами выпадали людям на экраны во всех видах.
Я никому ничего не запрещал смотреть: фильтр должен стоять не снаружи, а внутри человека. Там не должны храниться его какашки, которые обнародовать совсем не обязательно, их призвание – унитаз.
Потом сменилась общая обстановка, и очень многое, что было смешным и мелким, стало великим и страшным. Мурло встало у штурвала, мракобесы проложили курс. Корабль пошел на скалы, обрастая пушками и прослушками. Детям нет места на этом корабле. У него нет будущего.
Проводить время с грузинским акцентом нынче не модно. Модно разговаривать со всеми, держа палец на ядерной кнопке. Вечная попытка строительства среди вечных обломков самовластья. Будем упорными, как дети, изменяющие мир к лучшему. И вообще, – будем.