Ещё один вход в Со-Стояние на Тропе назывался «Упражнение Первое. Растяните уголки рта на ширину плеч».
Король Ромуальд Шишнадцатый, Заготовитель (Ромка из новосибирского детдома) очень это упражнение любил и проделывал его индивидуально несколько раз на протяжении дня.
Свой высокий титул он получил когда в россыпях собранных им немыслимых вещей мы вдруг обнаружили гранату-лимонку, которая осталась с войны в какой-то скальной щели. Я сразу дал «Стоп!» и «Замри!» и , взяв лимонку в ладонь, пошёл куда глаза глядят. Глаза глядели на пологую седловину хребта, где в глубоком поноре лимонка нашла своё успокоение, а её бывший хозяин, как только я вернулся и вернул всем движение, обрёл свой королевский титул.
Ромка заготавливал всё, везде и всегда. Во время дождей он собирал куда-то воду, в россыпях камней отбирал то, что называл «образцами», а на море, когда закончили маршрут, набивал в рюкзак мокрую водоросль цистозиру, – «потому, что она пахнет йодом». Его безвременно оставленные «курки» с немыслимыми коллекциями «всего» отмечали наш путь. Ромке неважно было иметь, ему было важно собирать. Классификация находок была у него странной: «улыбное», «спокойное», «красивое» и тому подобное. Собранное он никому не отдавал, но и не хранил для себя.
Как раз при нём на Тропе впервые появились наши однопроводные полевые телефоны и он полностью отдался новому увлечению, коллекционируя только «связнóе». К «связному» у него относилась и свечка со спичками – «чтобы зачистить лак с провода», и пачка сухарей – «кто пойдёт скручивать обрыв», и пузырёк йода, и всё прочее, что могло пригодиться связи и связистам в их многотрудных заботах.
Одним из первых профессиональных тропяных связистов стал Гек – ординарный пацан из Широкой Балки, поднявшийся ныне до спасателя высшей категории международного класса и ставший участником сложнейших поисково-спасательных операций.
Гек был лёгким, отлично лазил по деревьям, поднимал без всяких зацепок по стволам любой сложности «нитку связи» – тонкий медный лакированный провод, на десятки километров связывавший в единое целое наши лагеря. Когда связь вдруг пропадала, Гек грузил в рюкзак контрольный контур с нехитрым инструментом, выбирал сам пару помощников из добровольцев и уходил вдоль линии, преодолевая в поисках обрыва все сложности непроторённого горного пути.
Мы с Геком оба были Собаками и хорошо понимали друг друга без слов. Мы были настоящими Собаками, а не мелкими пёсиками бытия, у которых декоративно всё – от внешности до образа мыслей и содержания жизни. Роднёй нашей в собачьем мире были ездовые собаки, пастухи, крупные вольные псы Побережья. К кошкам и кошкообразным относились иронически.
У Собак есть свой рай, я рассказал о нём Геку много позже, когда у него случилась большая беда, да и я сам находился почти в такой же. Это была песенка «Мы поберегу пошли…». Песенка – мелочь на любом фоне, но я сказал ему в ней то, что хотел тогда сказать.
Декоративный мир комнатных собачек раньше называли «мещанством». Проспект Мира в Москве был всего лишь Первой Мещанской улицей. Я ещё помню характерные старые деревянные дома того района, каждый из которых старался быть значительнее других чисто декоративным способом.
Дух мещанства великолепно передан в советском фильме «Женитьба Бальзаминова», где органична была музыка Бориса Чайковского и гениально играл Георгий Вицин, навечно сосланный истеблишментом в шутовские роли.
Большие Собаки смотрели на маленькие миры, чуть повернув голову и подняв одно ухо. Эти миры были непостижимы, но священного трепета не вызывали. Кунсткамера городского бытия могла ещё и не то показать, но такого тихого и безысходного удивления от социальной недоразвитости я больше не знал.
Ромуальд Шишнадцатый, Заготовитель был неимоверно маленького роста, но содержание человека определяется по внешним параметрам только на боксёрском ринге. Для человека важнее нравственное противостояние в командных видах спорта, чем любое единоборство. Длинному складному Геку и колобку Ромке никогда не пришло бы в голову соревноваться на тему «кто кого сборет». Когда есть общее дело, нет времени и мыслей на противостояние внутри своего сообщества. Вокруг лагерей громоздился Грачёв Венец, при давнем землетрясении Главный хребет распался здесь на пять отдельно стоящих вершин, и проходимой осевой линии хребта просто не существовало. Мы провели её сложными пространственными зигзагами и сделали по ним тропу, соединившую две разорванные части хребта. Девять километров «по лучу» обернулись пятнадцатью на местности, это было лучше, чем погибшие в поисках выхода путники и заблудившиеся группы.
Растянуть уголки рта на ширину плеч, находясь среди непроходимого месива склонов, расщелин, разломов было вполне важно.
И посмотреть друг на друга.
Тропяной лагерь, где бы он не стоял, всегда хорошо закреплён и защищён.
Улыбайтесь, господа!