Память выдает мне ренту. Рента протискивается на бумагу через узкое раздаточное окошко сознания.
Окошко не только узкое, но и длинное – воспоминания проходят его как «шкуродер» в спелеологии. Лакомо было бы самому залезть в память и вести оттуда репортаж, но трансляция из недр бабушкиной швейной машинки не дает представления о том, что эта машинка шьет.
Когда молодая саранча набилась в медицинские и педагогические вузы за получением дипломов, я подумал, что жизнь их отфильтрует, и в профессии останутся настоящие врачи и настоящие учителя.
Этого не произошло. «Как бы» пронзило все площади и закоулки жизни, и саранча удержалась и закрепилась в своих профессиях, предложив нам как бы обучение, как бы воспитание и как бы здоровье. Набитые «какбами» все сферы жизни снизили и обесценили саму жизнь и сделали ее как бы жизнью. Настоящее ушло, перестав быть востребованным, и горький привкус чужой победы изрядно отравил жизнь настоящим людям. Ценностные координаты деформировались и сместились: то, что раньше было немыслимым, стало нормой.
Или как бы нормой.
Саранчу произвел застой 70-х, она не виновата, эта ее невиновность докатилась и до Тропы в виде не опыленных никакой организацией и с отсохшими органами самоорганизации ребят, ценностью которых было поменьше трудиться – побольше иметь. Озарение опытом государства, которое могло ничего не делать, но всё и всех иметь, докатилось до каждого индивидуума и поднялось к высотам Детства как эрозия и коррозия.
Рожденные в 60-х тропяные продолжали высоко держать планку, но они уходили во взрослую жизнь, их становилось всё меньше, их удельный вес уменьшался, и основы Тропы, передаваемые социальным наследованием из поколения в поколение, стали поскрипывать и похрустывать. На лагерях, где оказывались самые старые тропяные и самые молодые новенькие, стариками начинали пользоваться в целях личной выгоды, полагая их как людей странных, безотчетно щедрых, всегда готовых за тебя сделать свою работу.
Мы всяко пробовали выбраться из-под обломков совести, чести, трудолюбия и прочей атрибутики этого достойного ряда, но тотальный механизм разрушения людей продолжал работать, и впору стало просто заниматься поисково-спасательными работами, вытаскивая людей из-под спуда всей этой внезапной рухляди и вновь бросая на произвол судьбы. Показательные мероприятия вроде Московской Олимпиады 1980 года только усугубляли состояние общества – их сопровождали зачистки и множество убийственных косметических операций, в результате которых мы должны были хорошо выглядеть, а что под слоем макияжа – не важно.
Все доброе и настоящее оказалось под подозрением у общественного сознания, появились первые сполохи очернительства и пофигизма – так общество пыталось бороться с раскрашенной под правду ложью. Ленинский путь движения к коммунизму оказался непроходим, и оставалось только подразумевать эту широкую дорогу и всеми способами изображать движение по ней.
Тропу удерживало в живом состоянии только то, что она уходила в лес и в горы, чем сохраняла себя, но возвращаться в социум было всё грустнее – все понимали и чувствовали, что он обречён и мы вместе с ним. В Тропу потянулись для кратковременного отдыха от безнадёги всякие печальные силовики и грустные бойцы идеологического фронта, Тропа продолжала реанимировать всех подряд, но сама уже стала накапливать усталость от поточной переработки негатива в позитив.
Выход нашелся, как всегда, неожиданно.
У Тропы никогда не было пустого времени ожидания, в которое вынужденно попадает любая группа и любой человек – социум не подстраивает в непрерывный ряд свои события для каждой группы или для каждого человека. Подстраиваясь к ряду не регулируемых собой событий, человек и группа обнаруживают между этими событиями пустоты, призывающие убить время. Но с начала 70-х у нас уже было пилигримское понятие о том, что убить время и убить птицу, зверя, человека – одно и то же. Тропа стала заполнять эти пустоты играми, применимыми в ограниченном пространстве, и всякими интеллектуальными и творческими действами, для которых мало места в обрывках обыденной жизни.
Одна из таких игр состояла в угадывании образа, который изображается «водящим». По условиям игры он мог какими угодно жестами и пантомимически изображать образ, который он принимал и демонстрировал, но словами пользоваться запрещалось.
Изображая очередной образ, миниатюрный Мушка поставил всех в тупик – из положения образа в пространстве ничего не следовало, попытки изобразить его в динамике почему-то заканчивались у Мушки статическим положением, группа сопела и вздыхала, но отгадать не могла. Тогда Мушка попробовал изображать своего героя, транслируя его внутреннее состояние, и дело пошло.
– Это скульптура, – догадался Тиль. Мушка одобрительно напрягся и стал рассказывать лицом, глазами, оставаясь в неподвижной позе.
– Может, он молот мечет, – предположил Братик, но Мушка погрустнел и вздохнул.
– Спортсмен? – спросил Тиль. Мушка в отчаянии чуть уронил голову вниз, но тут же вернул ее в прежнее гордое положение.
– Ему кого-то не хватает, – догадалась Светка. – Там с ним кто-то есть невидимый.
Мушка застыл в радостном ожидании, но Братик опять поверг его в уныние:
– Это птицелов, – сказал он. – Птицу ловит, у него рука в небо протянута.
Мушка вдруг стал поворачиваться, мелко перебирая ногами и не меняя позы.
– Во! Это Мосфильм! – догадался Леший. – Там в начале кин статуи так поворачиваются.
Мушка продолжал радостно поворачиваться перед догадливыми слушателями, а Сержик сказал:
– Там дядька и тётька так стоя́т. Так дядька там стоит.
– Точно, – обрадовалась Светка. – Они серп и молот вместе держат!
Мушка ликовал. Мне осталось назвать всем скульптора Мухину, сказать несколько слов о ней и сообщить название скульптуры, место ее расположения и некоторые интересные технические и исторические детали. Сказав эту краткую речь, я закончил ее словами:
– Народ, обратите внимание на то, что по движениям и положению в пространстве никто не угадал. Дело двинулось только тогда, когда Мушка стал передавать нам состояние своего героя, внутреннее состояние.
– А давайте играть в состояния?
– предложила Светка, и все согласились. Тут же совместно выработали правила. Водящий должен был изображать скульптуру, которая изображает какое-то состояние человека. Икать, чихать и кашлять скульптуре разрешалось, пользоваться языком пантомимы – нет. Отдельной строкой правил разрешили скульптуре еще и чесаться, что повлекло за собой сполох коллективного смеха и прояснение глаз.
Так, Тропа получила (осознала) свой язык, который среди прочих наречий группы был не буквенным рядом, а иероглифом, несущим более концентрированную и более свободную информацию, чем буквенный ряд. Довольно быстро, за несколько месяцев, Тропа с удовольствием перешла на иероглифическую систему обмена информацией, а множество взаимосигналов внутри группы, причинявших ей свойства единого организма, обнаружили свою иероглифическую сущность, которую имели с рождения.
То, что произошло дальше, я сначала воспринял как чудо, но это была неучтенная внеплановая радость.
Дело в том, что иероглиф, в отличие от буквенного ряда, не может врать. Он дает гораздо большую возможность моментальной сверки его с внутренними эталонами, структура которых тоже иероглифична. Перевод подсознательного в бытие упростился, как и обратный процесс. Настоящее стало внятно отличимо и распознаваемо, ложное заняло своё место и стало беспомощным в своих лицедейских потугах, заняв место в ряду настоящего лишь как настоящий обман. Тропа стала прозрачной для окружающего ее мира, ее ценности можно было разглядывать напрямую, без словесных переводов и искажений. Настоящие потянулись к Тропе, ложные старались миновать её.
Постепенно пришло осознание себя как заповедника Настоящего и вера в то, что такой заповедник нужен. Фоном этих событий было извечное радушие Тропы и врожденная скромность, в сочетании они хорошо уберегали группу в ряду всех прочих событий жизни, а не над жизнью и не над событиями и людьми. Саранча опознала нас как сборище лохов, не способных взять от жизни всё, как полагается человеку и ради чего стоит собираться в группу. Повернувшись спиной к поверхностному потреблению, мы обозначили невидимую границу между «какбами» и нами, которая сохраняется до сих пор. Обретя внятность и прозрачность, Тропа перестала выживать и снова стала жить, подбирая по пути тех, кто хочет настоящего. Иммунитет на подставное и подложное, присущий любому нормальному ребенку, стал принадлежностью группы и произошел в каждой ее клетке, в каждом пульсе коллективного существа. Иероглифы взаимных знаков и тропейской атрибутики перестали быть прикладными образами и стали основным «государственным» языком Тропы. Зная об этом, можно по-новому увидеть и услышать и мои тексты, и тропяные видеоролики.
Из глубокой глубины
Снов, дождей и расставаний
Песни тянутся словами,
А слова нам не нужны.
Это из песенки «Колыбельная Лучу». Песенки мои – тоже иероглифы, их детские каракули.