«Я, хотя к КСП не имею отношения, мне удалось — я не могу сказать «посчастливилось», тут как-то наоборот — побывать однажды на Московском слете или фестивале — я не знаю, как это называется.
Ну, вот, когда огромные толпы людей бегают, держа микрофоны перед собой: сначала бегут в одну сторону, потом бегут в другую сторону — в зависимости от того, какие имена с разных сторон называют. Потом, значит, записали что-то не то, кто-то что-то не так услышал, кто-то на кого-то зуб имеет… Я ничего там не понял. Ходили ещё люди в штатском, очень много, с записывающей аппаратурой, которая КСПшникам и не снилась, и записывали всё и везде — песни, разговоры. То есть, этот слёт кто-то чужой записывал тотально, даже у палаток эти люди стояли подолгу со своими микрофонами на специальных штангах. (…) Сразу несколько сцен, сразу все поют, хочется всех послушать и не получается. Наверное, это очень здорово, когда семьдесят или сколько-то там тысяч присутствуют сразу на одном фестивале, слете или конкурсе, но вот когда мне приходилось турслеты проводить… девятьсот человек: если больше — уже тяжело, уже непонятно, что происходит. А когда слёт закончился, на пригорке я увидел выложенное водочными и винными бутылками «слава хаха-какому-то съезду КПСС». Огромная такая надпись. Ну и вот, после всего этого события я обратился песенкой к Московскому КСП, хотя я с ним, в общем-то, не знаком. Причем песенка — с названием, в отличие от многих моих других. Она называется «Куцая песенка». Она, в общем-то, таковая и есть — куцая». (концертный комментарий из сборника «Золотой Мотылёк», Петрозаводск).
Не сетуй на чужие голоса,
Смотри, как телевиденье устало.
Пора бродячей музыки настала —
Пойдем будить окрестные леса.
И песни, что родились в городах,
Пускай звучат под шепот лап еловых.
Костры горят во имя песен новых
На старых микрофонных проводах.
И ночь горит на этом же огне,
И ты, как прежде, доверяешь мне.
1982.
