Вестники рассвета

Сильные ветви старой, царственно-спокойной яблони над солнечной поляной в горах густо увиты белесовато-зеленым кружевом. Как мне объяснили, это особый лишайник, который живет только в очень чистом воздухе. Сейчас этот чистый воздух отступает все глубже в горы, лишайник уходит вместе с ним. На ветке — старая керосиновая лампа. Под ней, на скамеечке — высокий темноволосый человек с густой бородой, с внимательным взглядом глубоких глаз, тихонько прищелкивающий длинными нервными пальцами.

Кто он? Музыкант — без музыкального образования, автор и исполнитель сотен песен, широко известных в кругах КСП (клубов самодеятельной песни). Педагог — без педагогического образования. Но когда ребенок чахнет духовно или физически, многие люди в разных городах страны знают: нужно срочно везти его к Юре. Юрию Михайловичу Устинову.
Впрочем, сам он себя ни музыкантом, ни педагогом не считает. О себе говорит коротко:

«Я — трассировщик».

Есть, оказывается, такая квалификация в туризме, очень редкая: тот, кто умеет прокладывать, «трассировать» тропы в горах, чутьем знает, как безопасней и короче пройти в самых сложных местах и вывести за собой других. Экспедиция на Северном Кавказе, которой руководит Устинов уже много лет. так и называется: «Тропа».

Раньше тропы в горах прокладывали ишаки — они всегда находили самый правильный путь. Теперь ишаков нет. Старые тропы разрушены, исчезли и старые поселения в горах, остались от них лишь кое-где заброшенные сады: яблони, алычовые деревья, иногда виноград…

«По тропам ходили тысячи лет, а теперь их нет. Самолеты, вертолеты, поезда и машины оторвали человека от земли. Человек, отторгнутый от земли, оказывается хитр, ленив, неморален по отношению к ней. Что такое тропа? — рассуждает Юра. — Тропа, пройденная ногами, — это возвращение…»

Пусть так. Но что они могут, эта горстка детей, в сто или двести человек, каждое лето уходящих в горы за высоким упрямым человеком, чтобы тянуть через хребты и перевалы свою тропу?

«…Надежда есть до тех пор, пока стрекоз и вертолетов хотя бы поровну»,

— так сформулировал Устинов одну из своеобразных «педагогических заповедей», которые он сочинил для своего друга Володи Ланцберга, тоже известного автора самодеятельных песен, когда тот, как и Юра, решил работать с ребятами.

…Вначале это могло показаться занятной игрой: молчаливые дети лет по 9-12 брали мой рюкзак и так же молча, сосредоточенно вели меня от лагеря к лагерю (Юра с ребятами был на самом дальнем, седьмом). Встречаясь друг с другом, коротко докладывали обстановку на тропе, каждый час связывались по полевому телефону со всеми лагерями, вдоль тропы лежали рабочие инструменты…
Но постепенно за этой забавной экзотикой начинаешь ощущать присутствие тут, в горах, некоего тихого и, я бы сказала, торжественного братства маленьких людей. Даже имена у них были какие-то странные: Лучик, Тополек, Ветерок, Братик, Летчик… Это, мне объяснили, «лесные» имена. А больше никаких, вроде бы, внешних отличий, никаких торжественных посвящений нет.

И в то же время — они на каждом шагу. Предложив с дороги искупаться в их «купалке» (глубокая чистая заводь в горной речке, образованная самодельной плотиной), Юра добавил:

«Плата — достать семь камушков со дна и положить на эту плотину».

Понимаете, можно ведь по-разному одно и то же дело делать. Сказать ребятам: «Так, если мы хотим купаться, нужно построить плотину. Выбрать ответственных…» и т.д.
А можно и так: «Там речка есть, будешь купаться — возьми семь камушков со дна…»>/p>

И плотина строится словно сама собой, и введение в речку — как введение в сказку. Юра любит в работе эти сказочные числа: три, семь. У него есть целая теория, как эти числа будто «сами собой» строят коллектив (или, как здесь говорят — группу, состав). И когда достаешь, окунаясь в студеную воду посреди царственно-торжественной зелени высоких деревьев и гор, один за другим семь камушков, то и впрямь будто входишь за эту чудесную плату в какой-то другой, волшебный мир. Идем из купалки вместе с Жанной, семнадцатилетней начальницей лагеря.

Юра, едва взглянув на наши сияющие лица, коротко улыбнулся:

«С днем рождения!»

Он часто повторяет эту фразу, умея в считанные доли секунды по лицу, по глазам ребят «услышать» внутренний язык души, увидеть и закрепить ее мгновенные перемены — озарения и просветления.

Так же, как умеет слышать язык и состояние леса, деревьев, птиц… Стоим на перевале с ребятами, Юра объясняет мне: «Если дерево больное, оно сообщает об этом другим деревьям шелестом листвы, и его собратья «принимают меры» — вырабатывают вещества против этой болезни. Раньше человек тоже мог слышать предупреждения леса о многих грозящих ему тревогах и бедствиях. Сейчас люди потеряли эту способность, — помолчал немного, подняв голову вверх. — Я вот с этим деревом разговариваю. Они тоже, — кивнул он на ребят, — некоторые умеют. А если кто-то ослабнет — найдет сильное дерево и попросит у него силы».

Я и впрямь видела, как то один, то другой мальчишка обхватывал дерево руками и молча замирал, прильнув к стволу всем телом. То ли просто так, то ли действительно просил силы?..

Впрочем, никаких особенных речей об этом он с ребятами не ведет, так же как и никаких запретов «не рви», «не ломай» здесь не слышно. Разве что принесет ему кто-нибудь сорванный с корнем зверобой, и у Юры вырвется:

«Эх, батенька…».

Только этот его раненый взгляд на стебелек, этот короткий вздох, да тихая просьба не срывать травы с корнем, «чтоб они еще могли жить». — вот и все, казалось бы, «экологическое воспитание».

— …Впервые это было со мной годочков в шесть, когда я заплакал оттого, что все — едино. Бабушка, дерево, собака, я сам — все живое и единое. Когда все живое едино — оно не может умереть. Когда раздроблено — оно умрет поодиночке. И тогда же я начал искать, с кем этим поделиться. Я увидел, что когда есть общность людей, то от этого хорошо и окружающей природе. Нет, вру. Ведь природа — не «окружающее». И вообще этим люди не делятся, — прервал он себя, — люди этим умножаются.

Из писем Устинова:

«…Удочка становилась неинтересной, я бросал ее в камни и разговаривал с Солнцем. Это была моя Школа. Я сам ее придумал, сам аукался с Учителями, которых чтил за удивленность вымыслам моим. Благодарность щемила до слез и они выплакались все, ибо плакал я только от счастья, а от зла столбенел и терял дыхание. Высшую степень удивления — до остановки сердца — вызывало зло. Опыт ошеломленности стал усталостью…

Скажут: зло, как врага, нужно ненавидеть, убивать, ведь оно посягает на личность, на саму жизнь, наконец… Как-то в Антарктиде один зимовщик сам вырезал у себя аппендикс. Этот аппендикс стал ему врагом, угрожал его жизни. Пришлось его вырезать. Так вот: главное — не терять ощущения, что все происходит в едином собственном теле, имя которому — жизнь, все то, что мы называем «живое».

…Знаешь, что дарит глупая, вроде бы, фантастика, всякие там инопланетяне, встречи с иными цивилизациями? Она будит (будила) во мне Представителя Человечества. Такая нешуточная ответственность (на детских плечах) выводит на орбиту предчувствия Вернадского и Толстого.
…И все мы, «шкрабы», просто «зеваем» момент, когда дите готово ощутить себя представителем. Не выборным, а единственным среди других единственных, с чувством восторга от многообразия и близости дружеского плеча».

————————————————————————————————-

Вниз, с крутизны, быстро-быстро, как-то по-особому припрыгивая («группируясь»), скатываются мальчишки вслед за Юрой, стремительным, подтянутым, упругим. Будто и не было у него тяжелых травм позвоночника, подорванного здоровья. Работает разведка, то есть группа, ищущая путь вперед для тропы и для новых лагерей. А дальше — Юра глянул вперед:

«Шнурки подтяните, хребетик-то ножевой».

То есть острый, как лезвие ножа. Разведчикам — лет по 9-10. Разведка — всегда опасность. Юра чувствует, «слышит» каждого спиной, нутром, боковым и прочим зрением. И когда они с ним, и когда без него, вообще без взрослых бредут с тяжелыми рюкзаками от лагеря к лагерю, доставляя инструменты, продукты, одежду — в туман, в дождь, по бродам с поднимающейся водой…

У него в такие минуты, пока он по рации следит за их продвижением, а то и теряет с ними связь надолго из-за обрыва линии, лишь свежеет лицо от напряжения. Но никогда, ни секунды — паники; тревога, но не страх. Они должны уметь ходить одни в горах. Ну а если «челнок» (т.е. группа, вышедшая с грузом в другой лагерь и обратно) не возвращается к расчетному времени, то навстречу им высылается «аварийка» (другая группа ребят с пустыми рюкзаками, с накидками от дождя). Если опять задержка — через час высылается вторая. Зачем? «Ну, это, знаешь, как будто «наши» бьются с «врагом» (темнотой, дождем, усталостью), и уже силы на исходе, вдруг из-за холма — свои, подмога! И опять бьются, и опять трудно, и вдруг — опять свои! К тому же это — модель действия группы в действительно опасных для жизни ситуациях».

…Цепочка фонариков, вынырнув из сплошной темноты, замелькала вдоль реки. Дошли!

Опасности им нужны, необходимы, считает Юра, они ведь полностью их лишены в своей жизни («у них у всех убийственно снижено чувство естественной опасности»).

Тут и опасностью — лечат.
По сути, у Юры в горах — что-то вроде «тылового госпиталя» для детей-подранков школы и семьи, всего общества, всей технократической системы цивилизации.
(продолжение следует)