Евгений Финкель. Статья взята со страницы: http://finkel.tribune.co.il/ustinov/ust_art.html
То, о чем молчит сверчок
В мае 2004 года против педагога Юрия Михайловича Устинова было возбуждено уголовное дело по статье 134 УК РФ, устанавливающей ответственность за мужеложство с лицом, заведомо не достигшем 16-летнего возраста.
История одного наказания
Имя Юрия Устинова хорошо знакомо многим людям, любящим авторскую песню. Оно на слуху у всех, кто когда-либо интересовался экстремальной педагогикой. Около 40 лет Юра работает с детьми. Через его «Тропу» прошли тысячи мальчишек и девчонок. И уже более 30 лет имя педагога, поэта и музыканта упоминается в связи с обвинениями в растлении малолетних.
Первое подобное обвинение прозвучало через 7 лет после того, как Устинов стал работать с детьми – сначала пионервожатым в одной из московских школ, затем воспитателем в интернате. Сам Устинов как-то говорил, что его разрыв с советской воспитательной системой начался со слов методистки: «По линии проведения романтики в городских пионерских лагерях мы рекомендуем следующие мероприятия». В 1966 он оказался среди инициаторов создания «Лаборатории Экспериментальной Педагогики» и «Союза Отрядов». Тогда же в горах над Туапсе зародилась «Тропа» – неформальное сообщество, в котором дети искали язык общения с природой и друг с другом вдали от «долгих флейт школьных звонков». А уже на следующий год начались гонения властей против руководителей этих детских коллективов. «Оттепель» закончилась, едва успев начаться – теперь главной задачей чиновников от образования стало воспитание молодого поколения, вписывающегося в строгую схему «единая общность – советский народ». Устиновские лесные дети не вписывались.
Началось в 1971 году, со звонка из отделения милиции. Звонивший сообщал, что бдительные граждане обнаружили портфель, который – судя по содержимому – принадлежал 25-летнему гражданину Устинову Ю.М. Он предложил зайти в отделение и забрать утерянную вещь. Уже в отделении выяснилось, что у «органов» есть определенные претензии к молодому педагогу: после летней экспедиции он отчитался за проезд чужими билетами, хотя детскую группу вез на третьих полках. Аргумент об отсутствии билетов в кассах не подействовал. Прямо из отделения Устинова доставили в Бутырскую тюрьму, где пять месяцев держали без объяснений и допросов. Не было ни обвинений, ни экспертиз, ни очных ставок, ни присутствия на судебных заседаниях – ничего, кроме слов «На выход, с вещами!» и отправки сначала на «интенсивное лечение» в одну из московских психиатрических клиник, а затем – в подмосковную психбольницу. Только там, как рассказывает сам Устинов, санитарка тайком дала ему взглянуть на его «дело», в котором сообщалось о возбуждении уголовного дела по статьям 120 и 121 (часть II) УК РСФСР – «развратные действия в отношении несовершеннолетних» и «мужеложство с несовершеннолетним» и направлении, по определению суда, на принудительное лечение в психиатрическую лечебницу.
Это дело слушалось Гагаринским районным судом. На основании показаний четырех свидетелей и по результатам судебно-психиатрической экспертизы – суд определил, что действия Устинова «содержали признаки» инкриминируемых преступлений, признал его невменяемым и направил на принудительное лечение в психбольнице общего режима №2 «Добрыниха». Таким образом, следствие велось с огромным количеством нарушений и без каких-либо экспертиз в отношении обвиняемого. С юридической точки зрения, судебного решения о признании виновным не было, направление на лечение судимостью не считалось.
Откуда взялось обвинение Устинова в растлении малолетних? С чего началось? Об этом почему-то никто никогда не писал.
Сам Юрий Михайлович рассказывает об этом так
«В одном из осенних походов 71 года сильно похолодало, пошел ливневый дождь, да такой, что все мы промокли до нитки. Полиэтилен был тогда в диковинку. Поставил группу на ночлег, ливень продолжался. Устроили большой сушильный костёр, но на нем всё только больше намокало, только пар шёл. В группе был мальчик лет 10-11, я знал, что у него бывают редкие приступы эпилепсии, бабушка предупреждала. Спальники удалось сохранить сухими, но одежда, в том числе запасная, вся промокла. Я предложил ребятам скинуть с себя всё мокрое, надеть шерстяные свитера и спать в сшитых спальниках по 3-4 человека. Обычная походная практика.
Надо оговориться, что к тому времени у моей группы появились благожелатели-теоретики, которые «перенимали опыт» внешкольной работы с детьми – муж и жена Олег и Аркадия Лишины. Они крепко «сдружились» с нашей группой и у них были «свои» ребята среди наших. То есть, те, кто чаще с ними общался, кому они сами больше благоволили. Группа – открытая система, я всегда радовался, когда у ребят появлялись новые друзья.
Такой «лишинский» ребенок спал в этом походе в одной палатке со мной и тем мальчиком, о котором я упомянул раньше. Ночью парня начало трясти, а потом пошёл настоящий припадок. Я подобрался поближе к нему и удерживал его, обняв одной рукой, второй держал спальники. Помню, что «лишинский» зашевелился в другом углу палатки, но особого внимания я на это не обратил. Через некоторое время припадок кончился, парень задышал, я вытер ему рот и руку, промокнул пену со спальника и отрубился. Вот, собственно, это – всё.
Как потом стало известно, мой сосед по палатке отправился к Лишиным и рассказал, что я проделывал ночью с ребёнком нечто странное. Уже потом, спустя несколько лет, ребята рассказывали мне, что Лишины устроили у меня за спиной некое «личное расследование», когда ребятам прямо рассказывалось в форме вопросов о совершении полового акта.
Один из моих детей, которому тогда только-только минуло 10 лет, рассказал мне в 1974 году, что его вызывали в милицию, перед тем его избил отец и требовал, чтобы он сказал про меня нечто непонятное. На допросе он сказал, что ничего такого не было (ему опять же в подробностях объяснили – какого) и – снова побои отца, и снова вызовы на допросы.
То, что было дальше с ним – своего рода парадокс, но только для взрослого человека. Следователь сказал ему: «Ваш любимый Юрий Михайлович – болен, но сам он этого не знает. Если ты скажешь то-то и то-то, его полечат два месяца в больнице, и вы снова будете ходить с ним в ваши любимые походы. А если не скажешь, то придётся его уволить вообще». И он сказал. Сказал так, как просил следователь.
Лишины к тому времени уже не уходили с моего места работы, а Аркадия Константиновна Лишина просто стала работать на моей должности турорганизатора и «вести отряд», который вскоре почему-то развалился.
Взяли они «шефство» и над моей женой. Долго она сопротивлялась, не верила им, пока известный психолог, из круга Лишиных, не пообещал ей торжественно, что с моим сыном будет ровно то же самое, что сейчас происходит со мной – сума, тюрьма и т. д. Жена понимала, что дело в идеологии, в «общественной деятельности», но страх взял своё, и мы расстались, уже через год после того, как я вышел из психушки».
Многое написано о советском психиатрическом терроре 70-х. Человек, попавший в эту мясорубку в те годы, почти не имел шансов на досрочное освобождение, в лучшем случае он отбывал срок в «психушке» полностью, в худшем – застревал там навсегда. В случае Устинова все было иначе: свидетели отказались от своих показаний, принудительное лечение длилось менее двух лет – и в 1974 году суд удовлетворил «ходатайство Устинова» о прекращении лечения. Впрочем, сам Юрий Михайлович говорит о том, что никакого ходатайства в суд не писал и не знает, кем оно было написано. Материалы этого дела уже уничтожены, поэтому трудно разобраться в том, были ли у Устинова нежданные покровители или просто у властей не нашлось оснований для дальнейшего ограничения его свободы. Насколько мне известно, со слов самого Устинова, его освобождение из психбольницы стало результатом обследования, проведенного специалистами, вызванными администрацией «Добрынихи» из Москвы, которые нашли множество несоответствий между «признаками заболевания», изложенными в карте больного, и его реальным состоянием.
Так или иначе. Но Устинов вышел из больницы, вернулся на Кавказ, работал проводником в горах, а с 1976 года возобновил легальную работу с детьми. Никакого формального «запрета на профессию» не было. Он создает в подмосковных Мытищах клуб «Солнечная сторона». Летом его дети снова едут на «Тропу». Жизнь продолжается.
Нет дыма без огня
Очень понятная, почти очевидная формула. Когда речь идет о человеке, который обвинялся в растлении малолетних, от этой формулы почти невозможно отказаться. И неважно, что определение суда не позволяет делать никаких однозначных выводов. Напротив, эта неоднозначность будоражит сознание, заставляет искать подтверждения справедливости самых страшных предположений, любой намек, любая подсказка – в строку.
Новые обвинения не заставили себя ждать. В 1977-м человек, у которого были основания для личной к неприязни Устинову (последний обвинил его в виновности в гибели своего друга), сумел убедить одного из бывших воспитанников Юрия Михайловича в справедливости формулы «нет дыма без огня». Он доходчиво объяснил «тропяному», что тот не ведает о преступлениях Устинова лишь потому, что педагог с преступным прошлым насилует детей из младшей, а не из старшей группы. Возможно, он действительно верил в виновность Устинова, быть может, руководствовался иными мотивами. Было составлено заявление, которое было предложено подписать нескольким «старшим» детям. Причем в этом заявлении должны были содержаться признания «старших» в том, что именно они были жертвами («младшие» сами не скажут). Заявление отправилось в прокуратуру.
Однако до очередного суда не дошло. Парни, подписавшие бумагу, переговорили с мальчишками из младшей группы и не услышали никаких подтверждений обвинений в адрес Устинова. После чего они и родители детей обратились в прокуратуру с просьбой: не возбуждать расследования. Авторы заявления не были привлечены к ответственности за клевету, поскольку Юра не подавал никаких встречных исков.
Летом 1979 года уголовное расследование против Юрия Устинова было возобновлено. Основанием для обвинений послужило все то же заявление, которое отправилось в архив полтора года назад. Среди моих знакомых есть люди, которые утверждают, что тогда эксперты установили: дети действительно подвергались содомии – но никаких документальных свидетельств результатов этих экспертиз не сохранилось. Достоверно известно одно: тогда, в 79-м, родители «пострадавших» наняли адвокатов для того, чтобы защищать своих детей от обвинения Устинова в их растлении. Более абсурдную ситуацию трудно было себе представить. Адвокаты «пострадавших» доказывали обвинителям, что Устинов невиновен – воспитанники один за другим подтверждали отказ от показаний против Устинова – судьи в Бауманском (ныне печально известном Басманном) суде менялись несколько раз – никаких экспертиз в отношении обвиняемого не проводилось, никаких обвинений предъявлено так и не было. Но на заключительном заседании прокурор произнес «ничего, пусть полечится». Дело №1-150 отправилось в архив, а Устинов Ю.М. – снова, в психиатрическую лечебницу.
Можно лишь добавить, что, на сей раз, за решением суда последовали апелляции и протесты. Но адвокатам дали понять: дело это чуть ли не государственной важности, а Устинов представляет собой угрозу безопасности Страны Советов.
По поводу «руки КГБ» в «деле Устинова» ходило множество слухов. В 79-м по стране прокатилась волна арестов членов Хельсинской группы (в том же году из СССР был выслан Александр Гинзбург), начались преследования активистов религиозных общественных организаций (дело Пореша и Огородникова) – делалось все возможное для того, чтобы «очистить» страну накануне московской Олимпиады. На этом фоне многим казалось, что Юрий Устинов, написавший после первой «психушки» песню «Про трех дураков» (А третий просто был лопух, и обо всем старался вслух, и где, и как попало…), наверняка попал в поле зрения Лубянки. Но никаких упоминаний о деле Юрия Михайловича Устинова в открытых за последние годы архивах КГБ до сих пор никто не нашел. Впрочем, из лубянских архивов «пропало» множество дел – как составляющих государственную тайну, так и второстепенных.
Устинов упоминает такой эпизод, незадолго до второго «захода» в дурдом:
«Меня вызвали по поводу песенок и воспитательной работы. Представились сотрудниками ЦК ВЛКСМ. Многих сотрудников ЦК, курирующих данные темы, я знал, и этих людей среди них не видел. Встретились действительно в приёмной ЦК, но оттуда они повели меня через улицы и дворы в какую-то небольшую конторку, похожую на опорный пункт милиции, но более приличную и без какой-либо информации на двери или стенах. Их было двое, потом пришёл третий. Разговаривали о излишней формализации в пионерии, о песнях, друзьях – альпинистах, художниках, журналистах Я удивился как много они о нас знают. Они мне очень советовали писать более мажорные песни, «как Пахмутова, посмотрите, её песни поёт вся страна, ваши тоже могли бы петь», и прочее подобное. Один из них был очень либеральный и доброжелательный, другой – жесткий партиец, третий – дурак какой-то. После этой встречи у меня появилась песенка про трёх акул».
Безусловно, такого рода «беседы» были не редкостью в 70-е годы. Через них прошли многие известные люди, имевшие отношение к авторской песне. Сам факт подобного разговора не говорит о том, что второе «дело Устинова» было сфабриковано КГБ. Хочу лишь заметить, что никаких протоколов этих «бесед» не велось, как не документировалось зачастую и участие «людей в штатском» в делах, проходивших по линии милиции или принудительного лечения в психбольницах.
Возвращение на Тропу
Вскоре после того, как завершилась московская Олимпиада, и власти смягчили отношение к «социально опасным элементам» – Устинов был освобожден из «психушки». Вплоть до 1986 года у него не было возможности легально работать с детьми. Он не мог даже устроиться дворником или сторожем. С трудом, через знакомых, удалось найти в Москве место истопника – «машиниста паровых котлов», как значилось в трудовой книжке.
Но ещё летом 1982 Устинов вернулся на «Тропу». Формального запрета на профессию не было, разнообразное начальство лишь настойчиво рекомендовало Устинову «не заниматься общественной деятельностью».
С очередной «оттепелью» отношение властей к воспитанникам детских домов и детям из неблагополучных семей несколько изменилось – наверное, к лучшему. Неформальные детские организации и частные детские дома понемногу начали получать поддержку государства и общественных организаций. С 1988 года клубу Устинова предложил помощь один из руководителей Детского Фонда Евгений Карманов. Помогал «Тропе» в течение многих лет замечательный актер и режиссер Ролан Быков.
О «Тропе» рассказала популярная тогда телепередача «До 16 и старше». В том же году режиссером Вячеславом Ореховым по сценарию Надежды Крупп был снят документальный фильм «Тропа». А вскоре при поддержке Детского Фонда и под руководством Юрия Устинова началась подготовка к созданию «Центра восстановления и развития личности». Впрочем, новые названия сути не меняли – Тропа оставалась Тропой.
В августе 1989 года в газете «Комсомольская правда» была опубликована статья Ольги Мариничевой, которая побывала на «Тропе» и своими глазами видела, как преображаются «трудные» дети рядом с Устиновым. В своей статье она цитировала некоторые из «заповедей Устинова», которые позволяют приблизиться к пониманию принципов его педагогики. К примеру: «Дорисовывай только свои рисунки», «Один не для всех, а для каждого», «Помоги каждому судить себя, но не суди сам», «3амена непониманию – только уважение», «Не воспитывай», «Не наглядись»… И за всем этим – не слова – действия или побуждение к действию.
Я работал школьным учителем. С Юрой мы были давно знакомы, однако я никогда не бывал на «Тропе». Желание приехать в Туапсе возникало не раз, но мне казалось, что мои благополучные «домашние» дети не очень впишутся в общую картину. Весной 91-го у нас сорвалась экологическая экспедиция в Крым, и я спросил Юру: можно ли привезти детей на весенние каникулы на «Тропу»? – особого нашествия в это время года не предполагалось, а помощь моих «старших» могла оказаться нелишней.
Разрешение было получено, и в марте мы были на «Тропе». Занимались разным – укладывали камни, чтобы летом грузовик с продуктами мог проехать к нижнему лагерю, тропили тропы, знакомились, приглядывались, сходили на красавицу Семиглавую. После восхождения Юра пригласил нас отогреться в недавно построенном домике, где мои девятиклассники слушали песни Устинова уже не в моем, а в авторском исполнении. Поговорили – решили повторить наш заезд летом.
Продолжение: http://finkel.tribune.co.il/ustinov/ust_art.htmlо № 402940, очередное «дело Устинова».