…Казалось бы, откуда такая «церемонность» в этом простом, общинном, лесном быту? Но в Юре, в его педагогике не случайно ведь есть многое из старомодного доброго Волшебника с безупречно-учтивыми манерами… А может, думаю я, именно здесь, в естественности и природосообразности человеческих отношений и легче как раз обрести естественное, подлинное благородство духа, чем в нынешней городской культуре? Может, прав Юра, не мыслящий себе подлинного воспитания в условиях города, уводя детей в горы от его соблазнов и его пороков?
К чистоте, простоте и высоте отношений.
Из заповедей Устинова:
-если спрашивают они твое мнение о человеке, может быть только «хороший» или «смотри сам»;
-иметь место за пазухой может только камень драгоценный;
-уважай чужое одиночество;
-дорисовывай только свои рисунки;
-замена непониманию — только уважение;
-не призывай мыть руки перед едой. Купи микроскоп;
-не воспитывай.
…Вот они срываются всем лагерем, едва услыхав чьи-то крики в лесу. Такой — тоже естественный в горах — обычай: мгновенно кидаться на любой крик. Через несколько минут возвращаются: «У ручья двое наших перекликались», — коротко объясняет Юра. «Испугался?» — «Нет, я же слышал, какой крик. Но бежать надо. Так вот, вопрос, — продолжает он, — можно ли кричать? Просто так, от нечего делать? Можно, только знай: к тебе все прибегут. Бывает, по восемь раз в день один и тот же пацан кричит. И все восемь раз все прибегают».
Бросают любые дела, примчатся — и, увидев, что все в порядке, молча расходятся. Так что вы, конечно, вольны кричать, ваша светлость. Но уж и нас не обессудьте — прибежим. Иначе не можем.
Отношение к ребенку — к личности вообще, как к особе царственно-неприкосновенной и значительной. Такое, которое и помыслить сейчас себе невозможно в сутолоке наших городов, в переполненном транспорте, во взвинченных очередях, издерганных, истеричных «училках» и «воспиталках», озлобленных мамашах, срывающихся на крик не только дома с ребенком, но и прямо на улице, среди людей… Но кто-то же где-то же должен хоть немного возвращать ребенку то, на что он вправе рассчитывать после тысячелетий борьбы за высоту духа человеческого? Не случайно, наверное, в двух гуманнейших сказках XX века, глубоко созвучных Устинову, маленькие герои так царственно титулованы: «Король Матиуш Первый» Януша Корчака и «Маленький Принц» Экзюпери.
Запреты (внешние, насильственные) физически неприемлемы для Юры не только из педагогических соображений, а просто потому, что они — даже малейшие! — жгуче оскорбительны для него самого, для личности вообще.
Да, но ведь он, педагог, лишает себя права напрямую судить и оценивать их поступки («Помоги каждому судить себя, но не суди сам»). Что же ему остается? Как — «реагировать»? Каждый раз — неожиданно, но ни на йоту не превышая своих равных со всеми прав.
…Вдруг бросает мне на ходу: «Я сегодня не обедаю». Чуть пожал плечами на мой удивленный взгляд: «А что я еще могу сделать
?»
Случилось вот что: двое дежурных по кухне в тот день решили, что будут кормить завтраком только тех, кто умылся. Один мальчик то ли не слышал, то ли еще что. но условие не выполнил и сел к костру неумытым. Дежурный уже успел дать ему хлеб, после чего его напарник тут же этот хлеб забрал. Мальчик молча ушел в палатку, а потом сказал, что ни завтракать, ни обедать он не будет и вообще… Юра, узнав об этом после завтрака, принял решение в знак протеста тоже не обедать. Потому что нельзя у человека отнимать из рук хлеб. Это оскорбительно. В общем, голодовка. Это не было ни игрой, ни «приемом». Протест — суверенное право личности. Я знаю Юру: с его максималистки-мальчишеским «Честь должна быть спасена мгновенно» (фраза Юрия Визбора) он не то что без обеда, он вообще может не есть и не пить, если нет другого способа защитить достоинство — свое или чужое. Ну не нотации же, в самом деле, дежурным читать — это же не школа, не пионерский лагерь! Не успела заметить, как и когда, но ситуация все же разрядилась, судя по тому, что мальчишка оттаял и оба, к счастью, на обед пришли.
…Почему-то я вспомнила об этом, когда увидела, пока ходила с ребятами в разведку, как узкая мальчишеская ладошка вдруг твердо легла на ствол дерева перед моими глазами. Высокий, стройный мальчик стоял и молча держал ладонь на коре дерева, пока я не пройду. Через некоторое время — опять тот же короткий жест, и еще… Я не сразу догадалась: даже здесь, в горах, встречаются деревья, изрезанные грязными ругательствами. Мальчишки, прокладывая тропу, их все потом старательно замазывают. А сейчас, в разведке, они хотя бы просто прикрывают их. И в этом больше, чем просто неловкость передо мной. Нет, так они молчаливо спасали честь этого дерева, честь леса, над которым надругался человек.
Так они и стоят у меня перед глазами, эти узкие ладошки маленьких рыцарей леса, заслоняющих собой грязь и пошлость людскую. «Честь должна быть спасена мгновенно».
И потому летят от них, бывает, в Москву вот такие телеграммы-ультиматумы:
«Вопреки запрету органов власти продолжается варварское уничтожение природы в Туапсинском районе. В верховьях реки Небуг заклеймлено под пилу огромное количество деревьев. Представитель небугского лесничества оправдывается планом, спущенным из Москвы. По решению общего сбора экспедиции в случае прихода техники возле каждого дерева встанет участник экспедиции: школьник, воспитанник детского дома, педагог. Будут пикетироваться также курганы, дольмены, остатки древних поселений, родники…»
…Он их любит пронзительно, остро, щемяще.
— Детство, жизнь вообще, — это цепь потерь. Родился — в роддоме на два дня с матерью разлучили, унесли от нее. В ясли, в сад пошел — дом потерял. И где-то к девяти-десяти годам масса потерь становится критической. Это как раз «мой» возраст, 9-12 лет, я его больше других чувствую. Его можно назвать ожиданием Учителя. Я сам в эти годы кого-то все время ждал. Еще и потому, наверно, что отца не было, мать потерял в 10 лет. Я верил: он же должен меня найти, вот он где-то здесь, вот он поднимается по лестнице, он сейчас войдет — и с ним начнется совсем другая жизнь! Вот это ожидание праздника, чуда, полета — вместе с ним… И постепенно, с годами просто происходило как бы врастание самого себя в образ того, кто должен придти. Мне всегда казалось, что и они все ждут. Я просто иду на зов.
Из писем Устинова:
«Понимаешь, мне всегда надо было кого-то растить. В этом был смысл существования, без которого останавливаются и часы, и дыхание».
…Сидит чистит грибы, нюхая каждый по очереди. Вокруг тут же образовался кружок ребят (он из тех, к кому мгновенно, всюду и всегда, будто на особый запах какой-то, «липнут» дети). «Юр, ты че гриб нюхаешь — на червивость?» — «А я не знаю. Я родился в «год собаки» — и потому все нюхаю». И тут же в сторонку мне: «Вот четыре макушки, — обвел взглядом четыре живых «гриба» в разноцветных шапочках, — каждая макушка пахнет по-своему. Причем можно ошибиться в человеке глазами, мыслями, а «нюхом» — никогда. Но это как, какая это методика?» — опять задирается он, продолжая наш с ним вечный спор. Сколько раз, выслушав мои упреки в недооценке им красоты научного мышления, научного знания в педагогике, он лишь коротко вздыхал: «Я — знахарь»./p>
Из заповедей Устинова:
-учебники педагогики — инвентарные номера на ромашках;
-сливай мышление с ощущением;
-плохо видишь спиной — поворачивайся;
-друзей не выбирают, а угадывают;
-один не для всех, а для каждого;
-упростив, понял — усложни обратно;
-они разные не только между собой, но и каждый миг;
-ищи случайностей;
-удивляйся;
-не наглядись.
Мне рассказывали, что люди, привыкшие работать по точной, определенной логике и заранее планировать результат, в этой экспедиции чувствуют себя неуютно и спешат уехать. Свой «жанр» Юра определяет как джазовую импровизацию.
— Ритм задан, задана гармония — идет импровизация. Совершенно вслепую, на ощупь. Как в джазе. Должно быть, это у меня от несостоявшегося музыканта.
Я наблюдала: в его работе отсутствуют не только формальные заимствования из чужого опыта, но и практически неизбежные для каждого опытного, немолодого уже педагога (как и для писателя, музыканта, режиссера, композитора, художника) самоповторы, сводящие, к сожалению, мастерство к ремеслу.
Из писем Устинова:
«…И то, что стало знанием минуту назад, через минуту уже — профанация, примитив. До чего заманчиво, один раз поняв что-то, углублять и вылизывать это конечное знание, концепцию, бог знает что еще. С конечностью знания, обернувшейся к «исполнению», надо бы бороться смехом.
…И вдруг вот сейчас, волной, нахлынула смешная тоска по научной строгости мышления, последовательности изложения, корректности моделей…
Нет, не променяю».
…Однажды в гостях, когда Юру попросили настроить пианино, хозяйская трехлетняя дочка, забравшись к нему на колени, стала тыкать невпопад в белые клавиши. Юра тут же мягко и точно стал нажимать вслед каждому ее звуку несколько клавиш, и каждый раз рождался чистый, густой аккорд, гармония. И сама собой рождалась музыка. Они ее играли — вместе. Я подумала: не в этом ли суть его — да и вообще — истинной педагогики? Не заставлять сперва выучить ноты и сольфеджио, и не запрещать «тыкать» в клавиши, не оттаскивать от инструмента, и не играть самому (а ты, мол, учись, на меня глядя), а просто каждой ноте ребенка давать гармонию, включать ее в общую полифонию мира, человеческих отношений, взаимосвязей природы, всего живого. И маленький человек почти сразу же очень легко начинает слышать весь слаженный «оркестр» мироздания и самого себя в этой слаженности.
Такая вот педагогика импровизации.
Как-то сами собой его ребята вдруг начинают сочинять песни, писать стихи, рисовать. И на этих рисунках куда-то исчезают извечные пушки и танки, самолеты и взрывы — их сменяют летящие паруса и восходы, ручьи и кораблики, и бабочки в солнечных лучах. Не только потому, что здесь, в горах — это внешний, окружающий их мир. Их мир становится таким изнутри.
Они и потом, после экспедиции, бережно хранят, несут его в себе — остро мучаясь от его невыразимости, неразделенности с окружающими людьми. Когда совсем невмоготу — сбегают из детдомов, от родителей, от школы сюда, к Юре — хоть на день, хоть на часок. Продышаться. Юра отпаивает их чаем на кухне, тихонько шепчет что-то, успокаивает по телефону их родителей, если они есть, и с кем-нибудь отправляет беглецов обратно, заряжая их мужеством и выдержкой.
А конфликты у них начинаются нешуточные — в устиновской системе жизни ребята «распрямляются», как мне сказал вожатый подросткового отряда из Приморья, и потому становятся «взрывными».
…Во время разведки высокий светловолосый парень глянул Юре в глаза и тихо спросил:
«А потом — что? Здесь-то у нас тепличные условия…
» «Ничего себе тепличные», — хмыкнул Юра. «Ну, я не в том смысле…» И продолжил тоскливо, почти с отчаянием: «Как же потом в городе среди «обычных» людей жить? Что ли сидеть весь день у окна, чтоб ни с кем не общаться?» Юра ответил мягко, но по смыслу, как мне показалось, очень жестко: «Знаешь, экспедиция чем хороша? Тем, что в нее кто не хочет, тот не идет».
Я бы сама (знаю по опыту) непременно кинулась успокаивать, с повышенной уверенностью доказывать, что в каждом человеке, во всех есть то, что мы здесь в себе открыли, и что жизнь, она ведь светлая, нужно только увидеть… Я бы изо всех сил «замазывала», как непосильный для ребенка, сам факт острого противостояния в жизни светлого, чистого, настоящего — и темного, тусклого, фальшивого — ведь именно это сейчас больше всего пугало мальчика.
Юра же опять обнажил перед ним все тот же жесткий нравственный императив: в жизни (ты теперь видишь сам, ты ощутил на себе) есть это — и то. Мир един, но дороги в нем разные. Выбирай! Ты свободен, волен в выборе, но знай, что сам выбор — есть. И он — только в твоих руках. Я за тебя решать не стану. Успокаивать, убаюкивать, как ты того невольно ждешь сейчас, — тоже.
Из писем Устинова:
«Самое тяжелое наше наследство — осознанная необходимость несвободы. Катастрофический дефицит веры в себя, вбитый тысячелетьями выбор чужой дороги среди чужих дорог вместо прокладывания своей (ах, своя — индивидуализм, ах, — одиночество, ах, где же попутчики, грустно, скучно). Воспитание может состоять в напичкивании обрывками чужих дорог, но не в выборе ли пути прокладывания своей вся суть? Как милы мне все освещающие свою дорогу, но не толкающие на нее».
А я вспоминала липкое, гложущее чувство вины от постоянных упреков, что мы делаем детей несчастными, что после жизни в наших светлых коммунах и коллективах им труднее жить в «нормальной жизни»… Получалось, что если враз, немедленно не можешь изменить эту самую «окружающую жизнь», этот «социум», если лично сам не переворачиваешь политику и экономику — то и детей не трогай, не мани, не заражай их тоской по совершенству…
— Нет, — твердо сказал Юра, выслушав меня. — Мы не виноваты. Мы живем так, как единственно можем жить. И еще немного учим, как это получается. Никого же насильно не тянем. Ну, а выбрал — пеняй на себя.
Из песен Устинова:
Жили-были ты да я, бились душами босыми
С бронированной пустыней. И погибли в тех боях.
И по берегу пошли, не рыдали, не страдали,
Все ненужное отдали, ничего не унесли.
Ты поправил на плече
Лямку солнечного света.
Было будущее лето
В этом гаснущем луче…
За этот путь ему самому дорого пришлось заплатить. По полному счету, уготованному нашим временем таким вот ярким, самобытным людям с обостренным чувством вольнолюбия, личного и гражданского достоинства. Сфабрикованное дело, психологическая травля, разгром клуба со светлым названием «Солнечная сторона»… Работал истопником, разнорабочим, от перегрузок и насильственного «лечения» подорвал здоровье. Детей растил полуподпольно, в клубах друзей.
…Только б горечь не пролить
В мир, который послезавтра
В час волшебного азарта
Вдруг научится любить.<