Путевые заметки о социальных инстинктах
"Во поле берёза стояла",-- в сущности, песенка об изнасиловании. От насилия нужна защита, задумалась кудрявая: "Как бы мне, берёзе, к дубу перебраться". И чуть было не случилась такая радость, но "порубили все дубы на гробы".
Одна осталась отрада: "Не в землю нашу полегли когда-то, а превратились в белых журавлей". Чукотский житель Иван охраняет от гибели последних на этом свете белых журавлей – стерхов, неделями ползает с фотоаппаратом в болотной жиже под тучами гнуса, чтобы сделать кадр. Белые журавли очень чутки и пугливы, близко не подпускают.
Кадр можно показать, думает Иван, на каком-нибудь большом заводе, ещё лучше – в каком-нибудь комитете или министерстве. Там сразу дадут и корм, и всякие средства для спасения стерхов. Увидят разом всю 
красоту и всю трагедию. Поймут. Люди ведь, хоть и при деньгах.
Ни в какую Красную книгу душа российского народа ещё не занесена. Чукча Иван спасает её как может. И – спасёт, если сам не попадёт из-за своей наивной настойчивости в чьи-нибудь чёрные списки. Мы сидим в приземистом деревянном домике ульяновских экологов, обсуждаем возможные последствия смелого похода Ивана на УАЗ. Потом Иван поёт в своём переводе на русский протяжные, как санный след, чукотские песни. Слушаю, и вдруг захлёстывает стыд: я недавно рассказывал кому-то последний глупый анекдот про чукчу-охотника.
— Это матерь поёт ребёнку так,- говорит Иван.—Антивоенно, да?
Когда дети смотрят слайды, снятые Иваном, дыхания их не слышно. Но что могут дети?
В Адлерском скором маленький мальчик «кавказской национальности» бегает по вагону и стрекочет во всех из игрушечного автомата. На его груди на золочёной цепочке беспомощно болтается крестик.
— Ара, иди батарейку поменяю,- зовёт мать
Треск автомата становится громче, ярче мерцает красная, кровавая лампочка на стволе. За окнами темнеет, под треск автомата смолкают разговоры попутчиков.
— Хватит, сынок,- говорит мать.- Иди спать.
Сынок продолжает бегать и стрекотать в темнеющей тишине, новый зов матери не останавливает его, хотя все уже «убиты» по два раза в пронзительной вагонной тишине. И мать запевает колыбельную, на выдохе, только на выдохе, почти без слов. Крестик сам водворяется на место, пальба стихает вовсе. Кавказская мадонна бережно вынимает игрушку из рук засыпающего малыша.</p?
В тёмном тамбуре полно мужиков, все курят, и все молчат.
На прошлой неделе Алька спрашивает меня:
— Родина-Мать – это кто? Где это?
— Почему такой вопрос? – удивляюсь я, чтобы выиграть время.
— Там плакат у бабушки. Военный ещё.
Мы долго молчим.
— Во поле берёза стояла,- говорю я.—А теперь там стоит министерство соцзащиты.
Алька не мигая смотрит мне в глаза и по-щенячьи наклоняет голову набок. Значит – не годится. Значит – сам будет тащить свой груз вопроса, пока не найдёт ответ. Ни за что не бросит – характер такой.
Пусть мучается. Совесть моего поколения чиста, как снег,которого уже лет тридцать нет в природе,- чистый снег пятидесятых, когда вездесущие патефоны запели нам разноголосые колыбельные. Железный раструб звукопровода мы получили вместо материнских губ.
Замечательный учёный Геодакян, работая над теорией поля, заметил, что в некоторых сообществах организмов, не помню каких, с наступлением суровых условий снижается значение женского начала. Гелиобиолог Чижевский тоже много чего заметил, но про него опять прочно забыли. Зачем тогда называемся «гомо сапиенс»?
Как выбираться из детских вопросов? Наверное, придумать сказку. Очередную. Всенародную. О том, как взглянула Мать-Россия на выборах в зеркало, а там – бесноватый выкидыш несовершеннолетней российской демократии. Отшатнулась ли? Или вглядывается пристально, как в подменную «мать Дэви Марину Цвигун»?
— Мама-а! – звонко кричит отказная детдомовская Валька.— Бо-ольно!
И, подсечённая хоккейной клюшкой, падает на бугристый снег у детдомовских ворот. Она никогда не видела свою мать, отказавшуюся от неё в роддоме.
— А ну спать быстро, мать вашу! – снова будет кричать на отбое квадратная ночная воспитка по кличке «Граха»
Спокойной ночи, малыши. Пока будет темно, очень темно, мы постараемся что-нибудь сделать. Нас много, не бойтесь за нас.
Ну, пусть даже и в одиночку. Говорят: «Один во поле не воин». А берёза-то во поле стоит – совсем одна. Единственная.
Россия.
(1993)