Ну, давай.
Давай наваляю тебе всю эту педагогику, которой нет; ноты – не музыка, но чувство такта необходимо, особенно музыканту, читающему ноты и играющему в уме за целый оркестр.
но это – семечки, пшено, особенно – когда в уме
нет никакого ума для нот, а если нет музыки, то и ум ни к чему, разве что для семечек.
Видишь, экое длинное введение, вокруг да около, и всё потому, что ум и музыка взаимно сопротивляются, а их надо бы сложить, тогда будут ноты.
Вот тебе первый этюд.
О неизвестности как бы.
Неизвестно, что будет в следующий миг. Поэтому все хотят по нотам, но неизвестно, что будет с нотами в следующий миг. Может, стройная наука опять выдаст трёх китов или яблоко на берёзе. Давай не будем никому слу-жить, будем слушать и жить.
Слушай: капель. Это Артёмкины волосы, февраль, но в нём уже август, пыль дорог в бороде, фруктовый понос.
Неизвестность беспомощна, известность подавляет; меж тем и этим нити причин и предположений, проходящие лишь через одну ощутимую точку – тебя и этот миг. Ловишь этот миг и остаёшься в состоянии беззвучия, темноты и остановки. Не мигом будь, но отрезком вечности, края твои пусть расплываются, теряются, не знай краёв своих и не обретёшь их. Не знай границ, и не будет их. Не знай разобщённости, и не будет её.
Вот музыки сплелись, небесная и земная, нет меж ними границы, наука разобщит их, но твоё дело – соединять. Нет разницы между дитём земным и небесным. Бог опять старался появиться, но снова безразличная пьяная акушерка нескладно приняла комочек человеческий.
Попытку быть Богом человек повторяет каждый миг, но всё монотоннее мир вокруг, всё меньше внимания самому мигу, а не себе в нём, вот уже и сам – безразличный акушер на любой работе, с любыми людьми, растениями, предметами.
Дай человеку рождаться каждый миг, восхищайся, если можешь, каждому его появлению, но тактично пропускай вниманием все неуклюжести несущей биомассы, отягощённой, награждённой и просветлённой – душой.
Не надо трёхэтажных представлений о человеке. Каждая клетка (а есть ли они?), каждый орган проявляется на всех этажах, которых нет, которые лишь представляет научствующее расчленение.
«Напишите так, чтобы средняя Мариванна могла воспользоваться вашей методикой».
Здрасьте, Мариванна.
Никакой методики нет, есть состояние предвидения, в которое я Вас приглашаю, вот сюда, заходите, пожалуйста. Ну, как?
Да, Вы правы, мы сильно обедняем педагогику, засовывая её в язык. Танец пчёл? Не знаю. Кто знает свой танец – не танцует, а притворяется.
Давайте притворимся: Вы – Монтессори, а я – Коменский.
Глянем друг на друга и стыдливо поймём, что опять лишь тратим то, что обретено в детстве, до детства; тратим души, стараясь за эту плату обрести «себя» . А ещё ведь – куча забот с этой биомассой, с этим несносным телом, тюрьмой души, оно же – казино, оно же – транспорт глаз, ушей и рук.
Вижу я, например, предсмертные сны. Знаю наперёд? Знаю. Все могут их смотреть на здоровье. Но для кого это знание – испуг, тот не может знать другого, не говоря уж – себя. В музыке иной раз не меньше печали, но разделённая печаль – уже радость, разделите её с собой, Монтреванна, а я, сорри, разделял её с Вами.
Вечная предсмертная печаль неудавшихся богов.
Она есть в каждом ребёнке, не знаю, что там говорит дядюшка Фрейд по этому поводу. Наверное, объясняет неутолённой взаимностью у Артёмки и Мариванны. Но человек любит человека, чтобы явить душу новую, хоть в новом теле, хоть в старом. Ежесекундный духовный синтез, а любовь… Что любовь?
Не надо было разлюблять. Любовь непотерянная изначальна, она – основа тех возмущений пустоты, что зовём мы мирозданием. Любовь можно только терять, а обретать – лишь привязанность.
Что Вы пишете? Почему плачете?
«Дидактический материал о любви к пионерам и школьникам. Часть первая с приложением. Таблицы, слайды».
А почему плачете?
Плачете-то по чему?
Ах, сожгли письма того офицера? А вот – Артёмкины волосы, капель, февраль. Вот свет звезды, пальцы в клубничном варенье. Почему эти письма Вас так размонтессорили? Вся жизнь посмертна, рождение и смерть всегда в едином миге времени, вот и эта строчка умерла.
Или – в отрезке?
Тогда Ваши письма ещё не сожжены, а Артёмкина жена ещё не делит с ним мебель. Тогда – всё всегда происходило и всегда происходит. Нет времени.
у Вас тоже больше нет времени?
Да, Вы совершенно не обязаны читать всю эту галиматью. Прощайте, Венера, Несостоявшаяся Матерь Божья, всё впереди у Вашей души, благословим её ступени. Тело ищет и боится смерти, душа ищет и боится жизни. Жажда и страх возмущают пустоту, даже человеческую. Видите, я больше ни слова про любовь. Жажда и страх, хотение и опаска, хочется и колется, весь мир колется потому, что хочется.
Я знаю, что Вам хочется.
там нет места Артёмке, Наташке, Ванюшке. Там только Адам и Ева, да вдалеке – дерево; как Ева пищит, так и дерево трещит.
и вдруг за весь этот райский сад получай кричащий комочек, да ещё попробуй отвязать от него инстинкты.
Вы могли бы родить целый класс?
Это великолепно, я знал, что Вы – деловая женщина, современная, интегрированная, эмансипированная.Ну, это – моё право: разговаривать с памятью о Вас. Вы ушли, сославшись на головную боль от всей этой галиматьи, и Вы ждали рецептов аллопата, а попали на печку травника, бормочущего любовные заклинания всему миру, а не Вам одной.
Вы знаете, как я любил паровозы? Никто не знает, как я их любил. Дымчато-малиновый призыв паровозного гудка на входной стрелке, ещё почти на перегоне; паровоз, пронзительное моё божество дальних разъездов, неведомых станций, заросших травой лесных узкоколеек…
Поезд – не точка, а отрезок. Машинист всегда должен быть немного диспетчером, режиссёром, учителем.
кормильцем станционных собак, вразумителем станционных торговок, а в пути – зорким предсказателем пара, времени и светофорных огней.
любой человек может быть учителем везде, обожествляя рождение каждого нового мига и не отчаиваясь в бездуховности прошедшего: покажи, где зелёный свет.
покажи, где золотой. Синий.
красный и оранжевый увидят сами.
Вот и всё расписание уроков.
Что же это мы никак не можем проститься? Какая, извиите, неизвестность? Нет её у движущихся, есть она лишь в точке времени, если загнать в неё собственное «я»
Или загнать чужое.
Не предмет любим, а учителя. А если паровоз без машиниста, то представляем там его. Или себя.
Или Бога.
Не отбирай у ребёнка права стараться быть Богом.
Не оскверняй его попытки собственной неудачливостью.
Не слушай «не» и «ни», меня не слушай, я ноты пишу, чего тут слушать. Две отмены знака как услышишь?
(Отменим ещё принуждение и станем рабами детей, платоническими педофилами, посмешищем для взрослых.
Давай просто: отменим рабство. Думаешь, это просто? Проще вводить, чем отменять. Давай тогда введём свободу, а рабство отменять не будем, хочешь?
Занятное занятие – быть свободным среди рабов, да ещё если они догадываются, что свобода твоя иного сорта и потому не может плохо лежать.)
Найдёшь сочувствующих – подари им эту свободу, неважно, что они потом отомстят. А если не подаришь – ты раб своей свободы. И Артёмкины волосы – в рабстве. И точка времени – я – не станет отрезком. И паровоз не загудит. Вот ведь воистину чушь какая получается