Лакомство по имени ШАКАЛАТ я впервые увидел в описи продуктов, когда мы с интернатскими пошли на городской турслёт. Шакалат записал в бумажку Вовка Кротов, Кротик, пометив, что он «соевый и растаяный». Плиток, однако, было две, и они состояли из небольших квадратиков, величиной с два Кротиковых ногтя на мизинце. Если бы он регулярно подстригал ногти, то понадобилось бы три, но двух нам хватало, я специально привозил из дома кусачки, чтобы стричь ногти на всех его четырёх многочисленных конечностях.
– Юр, а меня? – спрашивал с надеждой Комарик, когда я кончал обработку Кротика.
За Комариком следовала Лида, потом Света, за ней Серёга Кечаев, и процедура растягивалась надолго.
Каждому было важно, чтобы хоть кто-нибудь хоть когда-нибудь занимался им одним. Такое удовольствие интернатским выпадало редко, штучная работа с ними не предусматривалась, если только с нарушителями чего-нибудь, а всё остальное делалось скопом. Им нравилось как я обращаюсь с их пальцами – спокойно, точно, осторожно, никогда не причиняя боли, не раздражаясь и чуть поворачивая подсобной рукой их пальцы в створ кусачек. Реагировали на уже подстриженные ногти почти все одинаково – это была не понятная мне радость.Комарик – тюх-тюх-тюх – припрыгивал на обеих ногах, тыкая себе горсточками-щепотками в нос и улыбаясь, то ли нюхал свои щепотки, то ли целовал их за выносливость. Кротик тут же уходил ощупывать мир своими новыми пальцами-без-когтей, мягко пальпировал всё подряд и чему-то радостно удивлялся. Лида отходила, широко расставив пальцы, будто я сделал ей маникюр – покрыл ногти чем-то ярким и липким. Света шла сразу что-нибудь царапать и тихо хохотала, ничего не зацепляя пальцами без ногтей, все обстриженные смотрели на меня благодарными лучащимися глазами, я говорил, что кое-кому не мешало бы еще подровнять чёлки, прикрывшие переносицу, и все мои интернята наполнялись соревновательным энтузиазмом на тему кто будет первым и у кого чёлка подождёт, но я был, как всегда, невозмутим – ни в какой очереди у меня не было союзников за место. Тут же рассказываю всем – кого нужно пропускать вперёд, почему люди это делают и кто есть тот, который не пропускает вперед кого надо. Тут же все становятся последними, и меня это тревожит, видимо, я перегнул, пережал. От этого остается горечь, стыдное стеснение дыхания, на них и так все давят, орут, пинают, а тут и я хорош как все. Я говорю, что у меня в руках еще нет ни ножниц, ни стригальной машинки, ни расчёски и обещаю всё это принести завтра.
В походе на турслет с шакалатом нас было восемнадцать, а квадратиков оказалось больше. Похолодало, и квадратики соевого шакалата окрепли, сплотились и перестали отламываться по бороздке. Всех это почему-то восхитило и обрадовало, и я сначала не понял – почему.
– Народ, доли будут немножко неравные, – сказал я грустно.
– Во, класс! – обрадовался Комарик.
– Поэтому разделим по жребию с отворотом.
– Да! – сказала Фарида и два раза хлопнула в ладоши.
– Ты всегда дели неровно, – попросил тихий Сережка Баландин, который всегда молчал. Я уставился на него, и он застеснялся.
– Никому обидно не будет? – спросил я с осторожным оптимизмом.
– Нет! – хором ответила куча.
– Кто пойдет в отворот? – спросил я у кучи.
– Бала́ндин, – предположила Фарида, и возражающих не нашлось. Серёжка отвернулся к шакалату спиной, и я стал тыкать пальцем в неравные доли, спрашивая:
– Кому?
– Тебе, – сказал Сережка.
– Ну ты даёшь, – удивился я.
– Даю, – улыбнулся Сережка. – Всем.
– Не всем, а каждому, – поправила Светка голосом учительницы физкультуры, заменявшей на уроке природоведения учительницу русского языка.
Каждому, – понял я. Каждый хочет быть каждым, а не всеми. Всех в интернате четыреста семьдесят шесть человек по списку, а каждый – он каждый один.
– Юр, а ты почему не ешь? – спросила Надюшка Костюшкина, когда всё раздали.
– Я? – спросил я. Надюшка кивнула не отводя глаз.
– Надо как все? – спросил я.
– Нет, – смутилась Надюшка. – Ты как хочешь.
– Я хочу разыграть свою долю – мне или всем, – сказал я.
– Нет, нет, так не честно, – загудела куча. – Это – твоё.
– Подчиняюсь большинству, – сказал я. Куча промолчала.
– Давайте отвернемся, – предложил Кротик. Мы на него смотрим, и ему трудно съесть.
Они отвернулись. Я съел. Это было моё.
К вечеру проходили село, сельмаг был открыт, мы зашли спросить сухофрукты для компота. Все чинно поздоровались с продавщицей и разбрелись рассматривать витрины. Витрины тогда были похожи на музейные – столы или горизонтально закрепленные на ножках застекленные шкафчики.
–
Юр, – зовет Кротик. – Я понял.
– Ты про что? – спрашиваю я.
– Вот, смотри. Я понял ошибку, ты смеялся.
Я подошел и заглянул в витрину рядом с Кротиком. Там лежала плитка сливочного шоколада, на ней – стандартный фигурный ценник с надписью продавца: ШОКАЛАД.
– Я понял, там «О» и «Д».
– Ну около того, – промямлил я. – Исправь, может, шакалы его не съедят
.
Я с собаками дружу
И в гляделочку гляжу
Но в одинаковом пальто
Не найдет меня никто.
Расцветай, наш дивный сад
Под названьем интернат.
Жизнь светла и хороша.
Жаль, что выжжена душа.