(это написано «на полях» рабочей тетради, даты нет. Думаю, это его иронический ответ на очередное чьё-то предложение написать книгу.)
давай, ага, книжечку напишу. Уговорил. Только, вот, грех: в тексте самое главное — интонация, а как ты ее печатать будешь?
и не только в тексте, а и во всём. Унылая твоя рожа, филателист паршивый. Видишь, как ласково говорю, у тебя аж ресницы подросли.
Спрашивай. Хоть про детдом, хоть про ка-эс-пе, хоть про тропы в тумане — всё одно: интонация.
Слышь, по радио: «читает автор». А когда читатель читает, он свою интонацию и вложит. Тут нам с ним обоим каюк, давай, ага,
сначала был голос, потом — почерк, потом — пишущая машинка, теперь ящик с вентилятором, пиликает, письма шлёт, а в них ни помарки, ни постскриптума — смерть одна, дурные голоса. Сбылась мечта графомана, ипохондрика от литературы. Совет всем да любовь.
Любовь — редкая птица, долетит до середины, с неё и начнём. С середины то есть. С начала каждый может, а я люблю то, что не могу. Ты можешь середину? Например, так:
жают на вокзал, а там народу видимо-невидимо. Больше невидимо. Потому как вокзал большой и пустой, называется Ленинградский. Идут из спального вагона Ленин в кепке (они все так ходят) и Софи Лорен с воздушными шариками. А навстречу — ну никого. Паровозы вымерли, асфальтовые катки заржавели, пива нет — ушла на базу. Приезжает психиатр в чумовозе, вежливый такой, с ним четыре санитара с сеткой. Не так, говорит, надо писать. Увезу к е. м. Я струхнул, естественно, и начал реалистически, спохватился, рывком в ремиссию ушёл:
На окраине старого города стоял старый дом. Жили в нем старик со старухой, и было у них три сына. Один в Афганистане погиб, другой в Чечне, а третий вовсе был дурак, с белым билетом, даже к нестроевой не годен. Сидел он каждую весну в открытом окне и издавал ненормативные звуки. Под окном от них росли колокольчики, ноготки и аптечные ромашки. Дети играли в классики, дочки-матери, казаки-разбойники. В психиатров — благодетелей никто не играл. Что?
Ну ладно, шучу. Все, как один, играли в романтических сотрудников пятого отдела КГБ, где то сих пор мои рукописи лежат. Играли, друг другу на друга стучали, к вечеру стали врачами и разошлись по домам. Окно с третьим сыном захлопнулось, отличаться от дурака было некому, и наступила ночь; скрипели старые диваны, на потёртых обоях проступали лица родных и близких. Дурак переодевался, цеплял на нос круглые очки и садился писать книгу, ага?
